– Перед имплантацией нам нужно составить «карту» твоего мозга с точностью до нанометра. И не статичную, а динамичную – в реальном времени. Вот такую, смотри…

Он подвез мою каталку к монитору, на котором пульсировало и переливалось разными цветами сложное трехмерное изображение мозга.

– МРТ даёт нам анатомическую точность и прекрасное разрешение. Но она медлительна. МЭГ – молниеносна, она отслеживает магнитные поля нейронов в реальном времени, но её пространственное разрешение хуже. А инфракрасный спектроскоп показывает нам гемодинамику – куда и как приливает кровь, когда ты о чём-то думаешь. А ведь у нас есть еще компьютерная и позитронно-эмиссионная томография, электроэнцефалография. Все они по отдельности – хорошие, но ограниченные инструменты.

– И какой же выход?

Руслан с гордостью обвел рукой гибридную установку.

– А вот это – моя гордость! Абсолютно новая система, работающая на принципе одновременной мультимодальной визуализации. Она совмещает данные со всех сенсоров в реальном времени, создавая живую карту мозга. Именно по этой карте робот и будет прокладывать маршрут для нанонитей. Наша задача на сегодня – загрузить эту красавицу работой. Она должна узнать тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. Это и есть начало той самой подгонки.

Меня бережно переложили на стол, который медленно въехал в тоннель сканера. Раздался ровный, низкий гул.

– Приступаем, Владимир, – голос Руслана прозвучал из динамика. – Думай о своих руках. Представь, что шевелишь пальцами. Вспомни, каково это – держать скальпель…

Я закрыл глаза и попытался сделать то, что не делал уже долгие месяцев – не просто вспомнить, а по-настоящему прочувствовать движение. Я погрузился в себя. Это было невероятно сложно – отсечь все лишние мысли и сконцентрироваться на чистом, абстрактном представлении движения, которого мое тело было сделать не в состоянии. Я зажмуривался, стараясь изо всех сил.

Затем мы меняли установки, надевали и снимали шлемы с датчиками, и с каждым новым исследованием «узоры» на мониторах менялись, выстраивая подробную трехмерную карту моего мозга, визуализированного машиной.

– Прекрасно, Владимир! – периодически восклицал Руслан, тыча пальцем в монитор. – Видишь эту вспышку? Это твой моторный кортекс откликается на образ движения. А это – зрительная кора, она активна, даже когда ты просто вспоминаешь запах. Очень интересно… Твой мозг выстраивает новые кросс-модальные связи, компенсируя недостаток одних ощущений гиперразвитостью других!

К концу сеанса я чувствовал себя изможденным, будто пробежал марафон. Но это была приятная усталость, смешанная с возбуждением от осознания происходящего. Руслан тоже откинулся на спинку кресла, устало, но удовлетворенно выдохнув.

– Всё. Первичная карта готова. Нейросеть, которая будет считывать поток данных с чипа, уже начала обучаться. Она проанализировала твои уникальные нейронные паттерны. Остальное – дело техники. Буквально.

Он подошел ко мне и положил руку на плечо.

– Сегодня – отдых. Тебе нужно набраться сил. Завтра они тебе тоже понадобятся.

– Операция завтра? – волнуясь, спросил я.

– Завтра, – подтвердил Руслан.

Я кивнул, не в силах вымолвить и слова. Страх исчез полностью, его вытеснило жгучее, нетерпеливое ожидание. Завтра. Уже завтра…

[1]Принцип квантовых туннельных переходов в биологии заключается в том, что микрочастицы (электроны, протоны) могут преодолевать энергетические барьеры, не имея достаточной энергии для этого, благодаря своей волновой природе. Этот механизм позволяет биологическим системам осуществлять быструю и эффективную передачу зарядов в таких процессах, как ферментативные реакции, фотосинтез и клеточное дыхание. Вероятность туннелирования зависит от высоты и ширины барьера, а также от массы и энергии частицы.

Глава 4

Утро следующего дня началось, как обычно – завтрак, санитарно-гигиенические процедуры и массаж. Мои мышцы, долгое время находившиеся в состоянии атрофии, благодарно отзывались на прикосновения сильных рук массажиста – Аннушка, как всегда была на высоте.

Мне даже показалось, буквально на мгновение, что я что-то почувствовал. Как будто мои мышцы напомнили о себе тугими, почти болезненными, но по-настоящему живыми ощущениями. Но, не стоило выдавать желаемое за действительно – тела я до сих пор не ощущал.

А вот после массажа пришёл Гордеев. Его лицо было сосредоточенно-серьёзным, а в глазах горел огонь. И я прекрасно его понимал, ведь сегодня, возможно, сбудется его мечта.

– Всё готово, Владимир, – сказал он без лишних предисловий. – Все установки протестированы и синхронизированы. Сегодня мы устанавливаем чип.

– Ни пуха, ни пера, Руслан! – ответил я, когда санитары перекладывали меня на каталку.

– К чёрту! – вполне серьёзно отозвался Гордеев, демонстративно три раза плюнув через левое плечо.

Это заставило меня улыбнуться. Несмотря на прекрасное образование, даже некоторую гениальность, научную степень доктора наук и суперсовременное оборудование, Руслан, как и мы, простые смертные, оказался подвержен традиционным суевериям и приметам.

Хотя, как считают некоторые психологи, следование приметам и суевериям успокаивает нервы, снимает тревогу, укрепляет веру в собственные силы и улучшает настроение, позволяя добиваться поставленных результатов с куда большей эффективностью. Так-то!

Меня перевезли в ту самую навороченную операционную, в которой я уже бывал ранее. Воздух был холодным и стерильным, пах озоном, металлом и пластиком. В центре стоял похожий на кокон операционный стол, окружённый немыслимым количеством мониторов и манипуляторов, готовых к работе. Руслан, уже в хирургическом халате и маске, жестом указал на стол.

– Владимир, начинаем…

Меня переложили на холодную поверхность, мягко зафиксировали голову и ввели в состояние искусственного медикаментозного сна. Это был не полный наркоз, а скорее глубокое, лишённое сновидений забытьё, сквозь которое пробивались какие-то обрывки ощущений. Я не чувствовал боли, лишь давление, вибрацию и какие-то далёкие приглушённые звуки.

Операция началась с ювелирного разреза скальпелем, управляемым роботизированной рукой. Я почувствовал лёгкое касание, будто провели по коже чем-то холодным и тонким, и больше ничего. Кожа и мягкие ткани были аккуратно раздвинуты, но я этого совсем не ощутил.

Затем раздался едва слышный, пронзительный высокочастотный визг – это работала хирургическая дрель, вскрывающая костную защиту черепа. Через моё затуманенное сознание проносились обрывки мыслей: давление… жужжание… ритмичная вибрация, отдающаяся где-то глубоко в кости…

Самый ответственный этап – это проникновение в «dura mater»[1], твёрдую мозговую оболочку. Здесь манипуляторы должны были сменить инструменты – мы обговаривали этапы операции с Русланом. Я хотел быть в курсе, к тому же имелся профессиональный интерес.

Работа велась с умопомрачительной точностью, контролируемой той самой живой картой моего мозга, что мы создали накануне. Я не видел, но какая-то часть моего сознания чувствовала, как тончайшие нанонити чипа, похожие на сияющую паутину, начали свой путь. Они не прокалывали ткани, а мягко, почти ласково раздвигали их, следуя заранее проложенным нейронным путям.

И тут случилось нечто неописуемое. Моё сознание, доселе плававшее в тумане, вдруг вспыхнуло ослепительным калейдоскопом сигналов. Это не были образы или звуки. Это был чистый фейерверк импульсов: я «увидел» вспышки – алые, золотые, изумрудные – там, где кончики нитей касались нейронов.

Где-то на границе восприятия я услышал приглушённый, полный торжества голос Руслана:

«…контакт! Импеданс[2] в норме! Принимается… принимается! Идёт стабилизация…»

Процесс установки занял ещё несколько часов, но для меня они пролетели как одно мгновение, наполненное нейронной фантасмагорией. Постепенно «электрическая буря» в моей голове стала утихать, да и искусственный сон начал потихоньку меня отпускать.

Я открыл глаза. Первое, что я увидел, – это лицо Руслана, склонившееся надо мной. Его глаза за стеклом защитной маски сияли ликующим возбуждением.

– Владимир, поздравляю! Всё прошло идеально! Чип на месте. Он «жив» и уже учится обмениваться сигналами с твоим мозгом…

После того, как я отошел от операции, и моё состояние стабилизировалось, начались испытания вживленного чипа. Первые дни были наполнены эйфорией от самого факта успешной имплантации. Руслан не отходил от меня и от своих мониторов, его лицо светилось непроходящим восторгом первооткрывателя. Мы проверяли базовые функции: моторные реакции, сенсорное восприятие, скорость обработки простейших запросов. Чип работал. Это было настоящее чудо.

Но вскоре все оказалось не так безоблачно, как рассчитывал Гордеев. Когда мы перешли к сложным, нелинейным задачам – распознаванию абстрактных образов, доступу к глубинным воспоминаниям, прямому интерфейсу с внешними базами данных – проявились первые проблемы. Система давала сбои, выдавая вместо четкого сигнала шум, похожий на статические помехи.

Отклик и скорость передачи данных были существенно меньше тех, на которые рассчитывал Руслан. Мы часами просиживали за тестами, но цифры на экране были неутешительными. Да, чип стабильно передавал сигнал. Да, он был на порядок лучше, чем у зарубежных коллег, но все-таки не тот прорывной уровень, та самая «нейронная симфония», о которой мечтал юный гений. Это был просто очень хороший, очень продвинутый инструмент, а не революция. Руслан злился, хмурился, переписывал протоколы тестирования, словно не веря ни собственным глазам, ни показаниям приборов.

Дни шли за днями, недели за неделями, но получить результат, к которому мы стремились, не удавалось. Первоначальный энтузиазм Гордеева сменялся навязчивой одержимостью. Он почти не спал, проводя время за перекалибровкой системы, подозревая то погрешность в алгоритмах, то шумы в аппаратуре. Я видел, как гаснет огонь в его глазах. Он бился о невидимую стену, и с каждым днем эти удары становился все отчаяннее.

Именно тогда я тоже подключился к работе, постепенно изучая наработки Руслана. Так я постепенно погрузился в мир его гениальных вычислений, в лабиринт алгоритмов, которые должны были объединить в единое целое живой мозг человека и кремниевый разум машины.

Я изучал данные нашей совместной нейрокарты, сверял их с реальными показаниями чипа, искал малейшие несоответствия. Это была титаническая работа, и я видел в глазах Гордеева настоящую человеческую благодарность. Именно тогда мы стали настоящей командой. Мы работали плечом к плечу в лаборатории, Руслан даже приспособил к моей едва двигающейся кисти манипулятор, чтобы я мог сам хоть как-то управлять мышью.

Дальнейшие дни превратились в рутину кропотливых и почти ювелирных поисков. Руслан, как сапёр, прочёсывал правильность построения программного кода, сравнивал логи, анализировал временные задержки в передаче каждого бита. Я же пытался как можно скорее обучить нейросеть необходимым действиям и реакциям.

И вот однажды поздно ночью, когда на мониторах мерцали только зелёные строки логов, а в лаборатории стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом серверов, он её нашёл. Ошибку. Руслан замер, уставившись на график временных меток. Его лицо, осунувшееся от бессонницы, было похоже на маску.

– Внешний носитель, – наконец выдохнул он. – Слишком медленная передача.

Он оказался прав. Всё было идеально внутри моего черепа. Чип молниеносно снимал сигнал, кодировал его и отправлял по беспроводному каналу. Но дальше… дальше нейросеть, та самая, что была запрятана в мощных серверах, не успевала их обрабатывать и отправлять обратный ответ.