А внутри общего душного зала кантины уже гудели. Страх прошёл, уступив место привычному пьяному угару. Смех, пьяные голоса, звон битой посуды, чья-то разухабистая песня. Люди пили, ели, спорили и жили, совершенно не ведая и, главное, не желая ведать, что где-то там, в недосягаемых высях, Император, возможно, жив и томится в плену. Что его дочь Магда Стерн собирает сторонников. Люди не догадывались, что их привычный мир трещит по швам, как старый мешок, и нитки уже лопаются. Для них ровным счётом ничего не изменилось. Игг-Древо начало светить, Игг-Древо перестало светить, а в кружке плещется карза. И так древодень за древоднём. Блаженное неведение скота, идущего на бойню.

Я вышел из-под навеса прямо под дождь. Холодные струи ударили в лицо, смывая липкое ощущение от разговора с трактирщиком. Я прогнал тяжёлые мысли, как назойливых мух, и молча пошёл к своему импу. Громада машины стояла неподвижно, ожидая меня. Впереди был город. Стена. Работа. Долг, от которого нельзя уклониться.

Обратная дорога запомнилась лишь шумом дождя и мерным гудением реактора. Я слился с машиной, став её мозгом, её нервом, её волей. Мы шагали по раскисшей дороге, оставляя за собой глубокие воронки следов, наполнявшиеся мутной водой.

А через день, когда серое утро едва коснулось шпилей Манаана, боевой мех уже стоял у городских ворот. Гарнизонная жизнь, расхлябанная и ленивая в мирное время, столкнулась с железной дисциплиной, воплощённой в металле. Часовой, молодой парень с расстёгнутым воротником, имел неосторожность выйти на пост в неподобающем виде, полагая, что в такую рань начальство спит.

Но я/мы среагировали мгновенно. Внешние динамики, настроенные на максимальную мощность, рявкнули так, что эхо, отразившись от каменной кладки стен, ударило по перепонкам, заставляя птах взмыть в небо в панике, а штукатурку сыпаться с карнизов. Это был не голос человека, а глас оскорблённого устава:

– ГДЕ ТВОЙ ГОЛОВНОЙ УБОР, ОСТОЛОП?! – гремело над площадью, и в этом грохоте слышался лязг затворов и свист шпицрутенов. – НА ЧТО ТЫ КОКАРДУ ВЕШАТЬ БУДЕШЬ, МАБЛАНИЙ СЫН?! НА ЛОБ СЕБЕ ПРИКЛЕИШЬ?! СОВЕРШЕННО НЕВОЕННЫЙ ВИД… ПОЗОР! ГАУПТВАХТА ПО ТЕБЕ ПЛАЧЕТ, МЕРЗАВЕЦ!

Ополченец, оглушённый, прижатый звуковой волной к будке, лишь судорожно хватал ртом воздух, пытаясь найти упавшую фуражку, пока мой механический цербер продолжал отчитывать его с педантичностью штаб-сержанта Легиона. В этом было что-то комическое и одновременно жуткое – машина, требующая соблюдения формы одежды в преддверии локального конца света. Имп наслаждался своей ролью, фиксируя каждое нарушение, каждую незастёгнутую пуговицу.

После того как ворота открыли я всё же загнал меха в ангар, когда уже древодень полностью вошёл в свои права. Тяжёлые ворота сомкнулись за спиной, отрезая уличный шум. Здесь пахло смазкой. Покинув тесный, пропахший потом кокпит, я спустился по лесенке на бетонный пол. Ноги гудели, спина затекла.

Вздохнув, я стянул перчатки и бросил их на верстак. Магия власти осталась там, за броней. Здесь я был просто человеком, которому не помешало бы отдохнуть, но времени не было.

Относительно ровный пол ангара представлял собой зрелище, способное порадовать глаз любого педанта. Здесь, выстроившись в безупречные геометрические ряды, покоились заготовки. Сотни одинаковых, холодных на вид болванок – тяжёлых металлических чушек, принесённых главным инженером и его подручными ещё до моего возвращения. Работа была сделана добротно, я бы даже сказал, с аккуратностью и без свойственного местным умельцам халтурного блеска и ненужной суеты. Каждая болванка лежала точно на своём месте. Это был лишь материал, глина, из которой мне предстояло вылепить нечто куда более зловещее и совершенное.

Я остановился перед этим металлическим строем, заложив руки за спину. В тишине ангара слышалось лишь моё собственное дыхание. Окинул всё это обширное добро хозяйским взглядом и открыл Скрижаль. Рунный Круг всплыл в воздухе – сложная многослойная структура, сотканная из света и информации.

Мой взгляд безошибочно вычленил в этом хитросплетении знакомый глиф.

Руна Материя.

Серебро.

– Двадцать четыре капли Звёздной Крови.

446.

Дороговато. Весьма дороговато для одной манипуляции. Жаба, живущая в душе каждого, кто вынужден считать ресурсы, квакнула и недовольно заворочалась в груди. Однако трата была оправданна. Скупость в вопросах войны обычно оплачивается дырками в собственной шкуре, а этот вид валюты я ценил куда выше любого количества капель Звёздной Крови.

Мир на мгновение дрогнул. Звёздная Кровь уходила тихо, деловито, словно вода в песок.

Воздух над рядами металлических болванок пошёл едва заметной рябью, искажая перспективу. Казалось, пространство само по себе стало плотнее, насыщеннее. В этот момент законы физики, привычные и незыблемые, отступили, уступая место прямой воле. Моей воле.

Твёрдость перестала быть константой. Металл утратил чёткую структуру и потёк. Потёк, как густая вязкая масса, как воск под пальцами скульптора, реагируя на мой ментальный приказ.

Зрелище было завораживающим и, если вдуматься, глубоко противоестественным. Поверхность заготовок зашевелилась, пошла волнами, словно под стальной кожей проснулись и заиграли медленные, тяжёлые мышцы неведомого чудовища. Гладкие цилиндры начали менять очертания, вытягиваясь, заостряясь, обретая хищную аэродинамическую форму.

Я протянул руку, пальцы слегка подрагивали от напряжения. Я не касался металла физически, но чувствовал его так же ясно, как если бы мял его в ладонях.

Внутри каждой заготовки происходила сложнейшая метаморфоза, невидимая глазу, но отчётливо ощущаемая разумом. Монолитная структура распадалась и собиралась вновь. Внутренние каналы для подачи топлива прорастали сквозь толщу стали, словно кровеносные сосуды в эмбрионе. Усиливались перегородки, формировались камеры сгорания, возникали посадочные места под боевые блоки и сложнейшую электронику. Там, где секунду назад был грубый, примитивный кусок железа, рождалась сложная, многослойная геометрия смерти.

Симметрия соблюдалась идеально, до микрометра. Человеческая рука могла дрогнуть, резец станка мог затупиться, но Руна не знала усталости и не ведала ошибок. Она не «примерялась», не делала пробных надрезов. Она просто знала, как должно быть, извлекая идеальную форму из хаоса материи.

Материя текла и застывала, покорная моему замыслу. Из простецких чурбанов вытягивались острые носы ракет, формировались стабилизаторы, готовые рассекать воздух, вырисовывались сопла двигателей. Это было производство, лишённое шума, грязи и стружки. Без визга пил, без тяжелого дыхания гидравлических прессов, без неизбежного процента производственного брака. Чистый акт творения. Или, вернее сказать, разрушения, облечённого в форму созидания.

Я работал молча, экономно, стараясь не делать лишних движений. Руки висели вдоль тела, лишь глаза скользили по рядам, контролируя процесс. Один мысленный шаблон, чёткий, как чертёж в голове инженера, – и десятки заготовок менялись разом, синхронно. Серебряная Руна позволяла этот масштаб. За одну активацию, пока действовал эффект, можно было наштамповать хоть легион таких игрушек, лишь бы хватило исходного материала и ментальных сил удерживать образ.

Через несколько минут всё было кончено.

Рябь в воздухе успокоилась и исчезла, словно её и не бывало. Реальность с облегчением вернула себе свои права. Металл вновь стал металлом – холодным, твёрдым, окончательным. Передо мной, там, где раньше лежали грубые болванки, теперь стояли ровные, хищные ряды готовых изделий.

Это была не кустарщина, сляпанная на коленке в полевых условиях. Это были полноценные боеприпасы, идеально соответствующие возможностям пусковой установки моего импа. Гладкие бока ракет тускло поблёскивали в электрическом свете, тая в себе угрозу.

Я подошёл ближе, провёл пальцем по прохладному оперению ближайшей ракеты. Естественно, я не удержался от того, чтобы внести некоторые коррективы в стандартную конструкцию. Начинку боевой части я изменил, руководствуясь своим опытом и здоровым цинизмом. Самую малость, совсем немного добавил ей убойной мощи и нестабильности. В конце концов, гуманизма по отношению к врагу я проявлять не собирался. Если уж бить, то так, чтобы не пришлось повторять.

Удовлетворение от проделанной работы смешивалось с лёгкой усталостью. Голова гудела, словно после долгого спора с глупцом. Но дело было сделано. Арсенал был пополнен, и пополнен качественно. В этом хаосе, где всё рушилось и менялось, приятно было осознавать, что хотя бы здесь, в этом ангаре, царит порядок и железная логика войны.

Я покинул чрево ангара. Утренний воздух ударил в лицо прохладой. После атмосферы мастерской, этот уличный дух показался мне даже приятным.

Манаан просыпался. Делал он это неохотно, без той суетливой бодрости, которая свойственна муравейникам, но и без расслабленной неги курорта. Город ворочался, кряхтел ставнями, гремел первыми повозками по брусчатке, словно старик, у которого ноют суставы перед дождём. В этом сером, предрассветном часе таилась странная, тревожная прелесть.

Мысль о доме, возникшая где-то на периферии сознания, внезапно обрела плотность физического тела. Стала навязчивой и невыносимо приятной. Баня. Горячая, пахнущая распаренным деревом и вениками, раскалённая до того состояния, когда кожа краснеет, а мысли плавятся и стекают вместе с потом. Мне необходимо было смыть с себя не только грязь, но усталость и холодную математику убийства.

А потом – еда. Нормальная и обильная, человеческая еда, поданная на чистой тарелке, а не то, чем я привык набивать желудок на бегу. Кусок мяса, истекающий соком, свежий хлеб, от которого идёт пар… Желудок предательски заурчал, подтверждая правоту моих фантазий.

Ну и жёны, разумеется. Мой тихий омут в этом бушующем океане безумия. Пора уделить им толику внимания, пока война окончательно не превратила меня в бронзовый памятник. Человеку нужна передышка. Краткая, как выстрел, пауза, после которой можно снова надевать на лицо непроницаемую маску лидера, застёгивать душу на все пуговицы и идти смотреть, как растёт стена. Работа никуда не денется. Человек же, лишенный передышки, лишённый простых радостей плоти и духа, стремительно вырождается. Он превращается в функцию. В придаток к собственному мечу или, в моём случае, к боевому меху. А функции не живут – они лишь функционируют. Потом ломаются, а неисправная функция никому не нужна.

Я шёл, разминая затекшие плечи, и уже прикидывал в уме, стоит ли тратить драгоценный ресурс на вызов Аспекта или же пройтись пешком, когда тишину разорвал резкий, гортанный окрик:

– Кир из Небесных Людей!

Я остановился, чувствуя, как внутри мгновенно натягивается невидимая пружина. Рука рефлекторно дёрнулась к поясу, но я вовремя одернул себя.

У края вымощенной булыжником площади, там, где старое дерево раскинуло свои узловатые ветви, обнаружился уже знакомый мне вестовой. Он восседал верхом на цезаре. Птица выглядела свежей и бодрой. Однако животное нервничало. Цезарь переступал мощными когтистыми лапами, царапая камень, и то и дело косил угольным, лишенным белка глазом на ветку платана.

Там, в серой дымке, слегка покачивался на ветру труп. Тот самый взяточник, с которым я разобрался накануне. Вид мертвеца, посиневшего и вытянувшегося, действовал на благородную птицу не лучшим образом. Животные чувствуют смерть острее нас, они не умеют прикрываться цинизмом.