Сладкая Арман: Новогодний соблазн для босса

Глава 1

Григорий

Двадцать восьмое декабря. Самоепыточное время года. Каждый раз, глядя в окно своего кабинета на двадцатьвосьмом этаже, я ловил себя на мысли, что ненавижу этот город. Не всегда.Раньше, когда она была жива, он сверкал для меня миллионами огней возможностей.Теперь это была просто гигантская, бездушная электросхема, подсвеченнаяидиотской предновогодней мишурой. Каждый витринный Дед Мороз, каждая гирляндана чужом балконе - все это было мелким, назойливым уколом в незаживающую рану.

Я налил виски в тяжелый хрустальныйстакан. Без льда. Мне был нужен не вкус, а действие - тяжелый, надежный удар понервной системе, чтобы приглушить внутреннюю сирену, завывавшую в висках снаступлением декабря. Три года. Иногда казалось, что все случилось вчера. Я всееще просыпался ночью, протягивая руку к ее стороне кровати, и встречал лишьхолодную простыню. А иногда ощущал, будто прожил без нее целую вечность.Вечность, состоящую из одинаковых, серых, безрадостных дней.

Тишина в кабинете была абсолютной,звукоизоляция поглощала даже гул лифтов. Я ценил эту тишину. Она была моимединственным спутником, и я предпочитал ее любой компании. Она, в отличие отлюдей, не предавала. Не требовала. Не ждала ничего, кроме моего молчаливогосогласия просто существовать в ней.

В дверь постучали. Легко,настойчиво, ритмично. Знакомый, отточенный стук.

-Войди, Элеонора, - бросил я, необорачиваясь. Я узнавал ее походку, по стуку каблуков, даже по тому, какскрипела дверь, когда она ее открывала.

Она вошла, словно впорхнула,наполнив стерильное пространство запахом холодного, дорогого парфюма с ноткамизамороженных цветов и чего-то металлического. Как она сама.

-Григорий, нельзя впадать в зимнююспячку, особенно когда весь город на взводе! - ее голос, отлаженный иуверенный, разрезал тишину. - Завтра корпоратив. Ты должен быть там. Не можешьпропустить.

- Я работаю, - я отхлебнул виски,приветствуя знакомый жгучий след в горле. Любая физическая боль была желаннымотвлечением от душевной. - Или ты не видишь разложенных отчетов?

- Вижу, что ты методичнопревращаешь свой желудок в химическую лабораторию по переработке этанола. Иэто, прости, не лучшая бизнес-стратегия. Ты - лицо компании. Основатель. Людиждут, что ты появишься, скажешь пару напутственных слов. Это важно дляморального духа команды.

- А мой моральный дух? - спросил я,наконец поворачивая к ней кресло. - Его кто-то учитывает?

Элеонора стояла, идеальная, в своемстрогом костюме цвета вороненой стали. Ее взгляд, прямой и безжалостный, недрогнул.

-Нет, - ответила она без тенисомнения или сочувствия. - Ты - скала, Григорий. Фундамент. Скалы не имеютморального духа. Они просто есть. И все о них разбивается. В том числе и чужиеожидания. Твоя задача - быть несокрушимым. Даже если это иллюзия.

Я усмехнулся. Сухая, беззвучнаяусмешка. Она, как всегда, была права. Я и был этой чертовой скалой. С тогосамого дня, как перестало биться ее сердце. С того утра, когда я проснулся оттишины в доме и понял, что больше не слышу ее прерывистого, хриплого дыхания изсоседней комнаты. Она умирала долго, мучительно, почти два года, и каждый деньуносил с собой по кусочку меня, по обломку от той скалы, которой я когда-тобыл.

Годовщина ее смерти была весной. Носамый ад начинался сейчас, в канун Нового года. Именно три года назад нам впоследний раз сказали: «Готовьтесь. Дней десять, не больше». Они ошиблись. Она,моя боевая, сильная Ирина, продержалась до середины марта, цепляясь за жизнь стаким отчаянием, что у меня до сих пор сжималось сердце. Каждый день я молилБогу, которого не существовало, забрать ее боль, забрать ее, лишь бы этокончилось. А когда это случилось, я понял, что молился о собственном конце.

Я резко повернулся обратно к окну,сжимая стакан так, что хрусталь угрожающе хрустнул.

-Я не могу, Лео. Смотреть надежурные улыбки, на эти глупые, наигранные надежды… На то, как все строят планына будущее, как будто оно у них есть.

- Оно есть, Григорий. У них. И твоязадача - быть частью этого будущего для них. Хотя бы на сорок минут. Покажи,что скала все еще на месте, что компания твердо стоит на ногах. Иначе поползутсплетни. О твоем состоянии. О стабильности. Ты же не хочешь, чтобы паника средитоп-менеджеров ударила по акциям? Чтобы наши инвесторы занервничали?

Я зажмурился, чувствуя, какнакатывает знакомая волна усталости. Она была права. Всегда права. Бизнес,который я строил когда-то для нас, для нашего будущего, превратился в хрупкиймеханизм, полностью зависящий от моего имиджа. Малейшая трещина - и все рухнет.Я был скалой. И скала не имеет права давать трещины. Даже если внутри -выжженная, мертвая пустота.

- Хорошо, - я сдался, выдохнув этослово вместе с остатками сил. - Сорок минут. Ровно. Ни секундой больше.

- Отлично! - я услышал, как в ееголосе прорвалось искреннее, почти человеческое облегчение. - Я позаботилась опрограмме. Будет фуршет, награждение лучших сотрудников, ну и… небольшойсюрприз. Для поднятия настроения команды. Я заказала Снегурочку!

Снегурочка. Мерзкая, пошлая пародияна что-то чистое, зимнее, детское. На то, что было навсегда отравлено для меняболью палаты, запахом лекарств, тиканьем часов в ночи и безмолвными крикамиотчаяния, которые я давил в себе, держа ее за руку.

- Превосходно, - пробормотал я. -Ты что, надеешься, что я воспользуюсь гирляндой вместо галстука, если станетневмоготу?

- Нет, - ее голос снова стал жестким,деловым. - Я надеюсь, что ты хотя бы на сорок минут перестанешь смотреть впрошлое и взглянешь на настоящее. В нем все еще есть жизнь, Григорий. Как бы тыни старался этого не замечать. Я договорилась. Твое присутствие - обязательно. Хотябы на сорок минут.

Она развернулась и вышла так жестремительно, как и появилась. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я сноваостался в одиночестве. Давящем, всепоглощающем. Я медленно допил виски и снованалил. Рука предательски дрожала. «Посмотреть на жизнь». Какая жизнь? Моя жизньостановилась три года назад. Все, что было после - просто инерция,автоматические действия. Дни, похожие один на другой, как гробы в колумбарии. Работа, которая когда-то была смыслом, деломвсей жизни, теперь была лишь способом не сойти с ума, заполнить чем-то пустотумежду утром и вечером. Дом, огромный и роскошный, в котором я боялсяоставаться, потому что в его идеальной, вылизанной до стерильности тишине яслышал эхо. Эхо ее смеха на кухне. Эхо ее шагов по паркету. Эхо ее последнего,хриплого вздоха, который я услышал, сидя рядом и держа ее уже холоднеющую руку.

Я не прикасался к женщинам с техпор. Не мог. Мысль о другом прикосновении, о другом запахе, о другой коже рядомказалась мне чудовищным кощунством. Изменой ее памяти. Изменой той части моегосущества, которая умерла и похоронена вместе с ней. Я стал профессиональнымаскетом, монахом в мире порока и денег, и это было моим единственным утешением.Моим крестом и моим оправданием.

Меня будто выключили. Яфункционировал, но не жил. И это устраивало всех. Элеонору - потому чтостабильная компания приносила доход. Сотрудников - потому что я не лез в ихдела, платил исправно и был этаким мифом, призраком на верхнем этаже.Устраивало это и меня. Пока не наступали эти проклятые предпраздничные дни,обнажавшие всю мою внутреннюю пустоту.

Я встал и подошел к встроенному встену сейфу. Ввел код. Дверь открылась с тихим шипением. Внутри, среди папок сважными документами, лежала одна-единственная, ничем не примечательнаяфотография в простой деревянной рамке. Мы с Ириной в Крыму, за год до того, каку нее диагностировали болезнь. Мы на пляже, за спиной - темно-синее море. Онасмеется, запрокинув голову, ветер треплет ее светлые, солнцем выгоревшиеволосы. А я смотрю на нее, и в моих глазах - вся вселенная. Глупый, слепой,безмерно счастливый идиот, не подозревающий, что рай конечен. Я провел пальцемпо холодному стеклу, по контуру ее щеки, ее губ.

-Прости, - прошептал я, и голоссорвался на хрип. - Прости, что должен идти на этот дурацкий, фальшивыйпраздник. Прости, что продолжаю дышать, ходить, говорить… что я все еще здесь,а тебя нет.

Я захлопнул сейф. Звук былокончательным, как удар гроба о дно могилы. Виски в стакане вдруг показался мнеотвратительной жижей. Но я допил его. Тоска, тяжелая, как свинцовый колокол,накрыла меня с головой.

Сорок минут. Я простою их. Какмонумент. Как надгробная плита самому себе. А потом вернусь сюда, к своейверности. К своей боли. К единственному, что у меня осталось от жизни. Ктишине.

Глава 2

Галина

Морозец пощипывал щеки, а я, какдура, улыбалась прохожим и еще крепче прижимала к груди подарочный пакет. Внутрилежал дорогущий кашемировый свитер цвета эспрессо. Тот самый, на который Артемкак-то обронил: «Смотри, какой классный». Я месяц откладывала с продуктов,копила на эту бессмысленную, по сути, вещь. Но сейчас, за два дня до Новогогода, мне казалось, что это - тот самый волшебный плед, который укутает нашвыхолощенный быт, вернет хоть каплю тепла.

Мы не ссорились. Мы тихозагибались. Как тот фикус на кухне, который я забыла полить, и он медленно,день за днем, сбрасывал листья, пока не остался голый, одеревеневший стебель.Стебель нашего брака. Восемь лет. Последние два - после третьего проваленногоЭКО - мы жили в режиме хрупкого перемирия. Разговаривали мало, спали врозь - яиз-за гормонов то плакала, то впадала в истерику, а он говорил, что я «своиминервами добью его окончательно». Секс стал редким, неловким ритуалом, большепохожим на медицинскую процедуру. Но я цеплялась. Цеплялась за него, за этуквартиру, за призрачную надежду, что вот-вот, вот еще одна попытка, и всеналадится. Родится ребенок, и Артем снова посмотрит на меня так, как раньше - свосторгом и желанием.

Я зашла в его офисное здание,помахала знакомой охране. Вадим, седой дядька, грустно улыбнулся мне в ответ.

-К муженьку с сюрпризом? - кивнул он.

-С сюрпризом, - бодро ответила я, чувствуя, как сердце колотится где-то вгорле. Мне почему-то было страшно.

Лифт поднимался на его этажбеззвучно. Я вышла в пустой, вылизанный до блеска коридор. В приемной никого небыло - секретарша Марина, видимо, уже ушла. Я прошла к его кабинету, моибалетки неслышно ступали по мягкому ковру. Дверь была приоткрыта. Странно. Онвсегда запирался, говорил, что не может работать, когда кто-то может ворваться.И тут я услышала. Смех. Женский. Высокий, серебристый, настоящий. Не тотпридушенный смешок, что я себе позволяла в последнее время. А потом - его смех.Глубокий, расслабленный. Таким он смеялся, когда мы только познакомились, когдавсе было просто и я была для него - самой желанной. Ледяная игла вошла мнепрямо в сердце. Рука сама потянулась к ручке, толкнула дверь. И мир разлетелсяна осколки.

Он сидел на своем роскошном кожаномдиване, откинувшись назад. Рубашка расстегнута, волосы растрепаны. А на нем,прямо на нем, устроилась молодая, стройная девушка. Из маркетинга, кажется.Лена? Алена? Я всегда путала их, этих куколок на шпильках. Ее юбка была задранатак, что видно было бежевые кружевные трусики. Его рука лежала у нее на голойбедру, ее пальцы в это время заплетались в его волосах. Они не сразу заметилименя. Продолжали смотреть друг на друга, дышать друг другом.

- Артем… - выдохнула я. Моегоголоса почти не было слышно.