Они резко обернулись. Девушка -нет, стерва - вскрикнула и сползла с него. Ее лицо пылало румянцем, но в глазахчиталось не столько смущение, сколько раздражение от того, что ее прервали. Артеммедленно, с театральным спокойствием, поднялся с дивана. Он не стал застегиватьрубашку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы.По моему старому, расползающемуся пальто, по растянутой кофте, по лицу без макияжаи волосам, собранным в небрежный хвост.

- Галя, - произнес он ровно. - А тычто здесь делаешь?

От его тона меня бросило в жар. Ястояла на пороге, сжимая в руках этот дурацкий пакет, и чувствовала себянелепым, жирным пятном на безупречном интерьере его жизни.

- Я… я принесла тебе… - япопыталась поднять пакет, но рука не слушалась.

- Уходи, Алена, - не глядя надевушку, бросил Артем.

Та, нахохлившись, поправила юбку и,бросив на меня злобный взгляд, выскользнула из кабинета, щелкая каблуками. Дверьзакрылась. Мы остались одни. Воздух был густым и тяжелым, пахло ее духами -сладкими, цветочными, и его одеколоном.

- Ну? - он сложил руки на груди. -И что это было? Внезапная проверка? Недоверие?

У меня перехватило дыхание. Это былон, мой муж, только что застуканный с любовницей в своем же кабинете, и он велсебя так, будто это я вломилась к нему с обыском.

- Ты… Ты изменяешь мне? - наконецвыдавила я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери.

Артем громко рассмеялся. Неприятно,резко.

-О, Боже! Какая проницательность!Наконец-то дошло! Поздравляю с открытием, Шерлок. Хотя, - его взгляд снова,медленно, с насмешкой, прошелся по моей фигуре. - На Шерлока ты не тянешь.Разве что на доктора Ватсона. Толстую версию.

Каждое слово было похоже на удархлыстом. Я почувствовала, как по ногам разливается ледяная слабость, иприслонилась к косяку, чтобы не упасть.

- Когда? - прошептала я. - Какдавно это… это продолжается?

- Когда ты стала мне противна? -переспросил он, притворно задумавшись. - Давно, Галя. Очень. Может, когда нанашу последнюю годовщину ты заказала торт и сожрала его в одиночку за вечер,заливая слезами. Или когда окончательно перестала краситься и следить за собой,превратившись в… это, - он сделал жест рукой в мою сторону. - Хотя нет. Всеначалось раньше. Когда ты вообще перестала стараться. Перестала быть женщиной.А что ты хотела? - его глаза, холодные, как стекло, скользнули по моим бедрам,животу, груди. - Посмотри на себя. На эти складки… Эти растяжки… Эти полныеноги в этих убогих балетках. Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО? После работы,уставший, мечтает прижаться к такому?

Его слова вонзались в самое нутро,резали, рвали на куски. Я чувствовала себя обнаженной, выставленной на позор. Исамым ужасным было то, что в его словах была горькая правда. Я видела своеотражение в зеркалах. Я знала, во что превратили меня гормоны, стресс ибесконечные надежды, сменяющиеся отчаянием.

- Но… Я же… ЭКО, - задохнулась я, ислезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные. - Гормоны… Врачиговорили…

- Это не оправдание, - отрезал он,качая головой, будто жалкое, непонятливое существо. - Алена, между прочим,ходит в зал пять раз в неделю. В свои двадцать пять она выглядит навосемнадцать. А ты? Тебе тридцать два, Галина, а смотришься на все пятьдесят! Унее тело, как у гимнастки. А у тебя? - он снова, с брезгливым любопытством,окинул меня взглядом. - Складки, целлюлит, обвисшая грудь… Я не могу,понимаешь? Физически не могу заставить себя прикоснуться к тебе.

Каждое слово было новым виткомпытки. Он не просто констатировал факт. Он смаковал мою неполноценность, моюуродливость.

- Я подаю на развод, - огорошил онследующим предложением, сказанным таким будничным тоном, словно сообщал, что заказалпиццу. - Оформлю все в первые же рабочие дни после праздников.

У меня подкосились ноги. Ясхватилась за ручку двери.

- Денег на первое время оставлю, -продолжил он. – Тебе же надо где-то жить. Считай это отступными.

Отступными. За восемь лет жизни. Затри убитые попытки подарить ему ребенка. За мою растоптанную любовь.

- И, Галина, сделай одолжение, - онповернулся ко мне, с бокалом в руке. - Начни, наконец, следить за собой. Хотябы ради самоуважения. А то скоро и на улицу будет стыдно выйти.

Он отхлебнул виски. Его спокойствиебыло оглушительным. Я ждала криков, скандала, оправданий. Но получила лишьхолодный, расчетливый приговор.

Я больше не могла здесь находиться.Воздух был отравлен. Я развернулась и, почти бегом, бросилась к лифту, по путиуронив тот самый подарочный пакет. Он шлепнулся на ковер, и я даже неостановилась.

В лифте я смотрела на своеотражение в полированных стенках. Заплаканное, опухшее лицо. Расплывшаясяфигура в бесформенном пальто. Он был прав. Я была уродкой. Жирной, никчемнойуродиной, которую бросить - самое правильное решение.

Я выбежала на улицу. Мороз ударилпо мокрым щекам, обжигая. Люди спешили по своим делам, с пакетами, подарками,улыбками. А мой мир только что рухнул. Окончательно и бесповоротно.

Я шла, не разбирая дороги, и тихо,беззвучно рыдала. Слезы замерзали на ресницах. Я осталась совсем одна. Безмужа. Без надежды на семью. Без будущего. И с уродливым, ненавистным телом,которое и стало причиной всего этого кошмара.

Глава 3

Григорий

Тридцать первое декабря. Я проснулсяот того, что в щель между шторами ударил луч зимнего солнца, ослепительно яркийи беспощадный. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, иконтуры мебели, казавшиеся чужими и ненужными. Как и все в этом доме. Сознаниевернулось ко мне с привычной, тошнотворной волной. Не просто пробуждение.Возвращение. Возвращение в реальность, где ее нет. Где сегодня вечеромкорпоратив. Где нужно надевать маску и изображать жизнь.

Я заставил себя встать с кровати.Холодный паркет обжег босые ступни. Я не спал в нашей спальне с тех пор, как еене стало. Эта комната, гостевая, была моей кельей - минималистичной, безликой,без намека на личные вещи. Так было проще. Меньше напоминаний. На тумбочкележала единственная книга, которую я не мог заставить себя открыть, - сборникстихов, подаренный ею в прошлом году. Корешок был обращен к стене, словно упрек.

В душе я стоял под ледянымиструями, пока кожа не покрылась мурашками, а тело не затряслось от холода.Физический дискомфорт был желанной альтернативой душевному. Я смотрел назапотевшее стекло и видел смутные очертания своего отражения - высокого,широкоплечего мужчины с пустым взглядом. Скала. Так меня называла Элеонора.Иногда мне казалось, что я не скала, а айсберг: небольшая, видимая часть -бизнес, власть, контроль, а под водой - гигантская глыба замерзшей,невысказанной боли. Боль, которая кристаллизовалась где-то в районе солнечногосплетения и отзывалась тупым гулом при каждом неверном движении мысли.

За завтраком я в очередной разотодвинул тарелку с идеальным омлетом. Выпил черный кофе. Горечь былаединственным вкусом, который я еще различал. Зазвонил телефон. Я знал, кто это.

-Григорий, доброе утро. - ГолосЭлеоноры был бодрым, как у диктора новостей. - Напоминаю, сегодня в семьвечера. Ты готов к своему выходу?

- Я не актер, Эля. Я приду, посижуи уйду.

- Отлично. Но для «посижу» тебенужен соответствующий вид. И правильный настрой. Ты помнишь про наш маленькийсюрприз?

Снегурочка. Это слово повисло ввоздухе, вызывая раздражение. Глупая, пошлая затея.

- Помню. И до сих пор считаю этоидиотизмом.

- Это - элемент шоу, Григорий.Людям нужно отвлечься. И тебе, если честно, тоже. Она приедет в семь тридцать.Молодая, симпатичная девушка. Постарайся не смотреть на нее, как на вражескогошпиона.

Молодая, симпатичная девушка. Фразавызвала во мне лишь горькую усмешку. Что я мог ей дать? Что мог взять? Моежелание умерло вместе с Ириной. Оно было такой же частью нашей любви, как и всеостальное, и я хоронил его с почестями, положив в ту же могилу. Мысль о том,чтобы смотреть на полуобнаженное тело незнакомки, вызывала не возбуждение, астыд. Измену.

- Я не буду смотреть на нее вообще,- буркнул я.

- Будь проще, Григорий. Всего одинтанец. Улыбнись. Это всего лишь игра.

Игра. Пока она произносила этислова, мой взгляд упал на маленькую фарфоровую балерину на каминной полке. Ееподарила Ирина. «Чтобы ты помнил, что в жизни есть место не только работе, но илегкости». Я резко отвернулся, но образ хрупкой танцовщицы, застывшей в вечномпируэте, пронзил меня насквозь, вызвав такую острую боль, что я на мгновениезадержал дыхание. Легкость. Она умела ее дарить, как умела дышать. А я так и ненаучился принимать.

- Ладно, - сдался я, чувствуя, какнакатывает знакомая усталость от этого разговора. - Снегурочка так Снегурочка.Буду сидеть и делать вид, что мне интересно.

- Вот и славно. До вечера.

Я положил трубку. Тишина сновасгустилась вокруг, давящая и безмолвная. Я подошел к окну. Москва лежала внизу,подернутая зимней дымкой. Где-то там были люди, которые сегодня вечером будутпраздновать, радоваться, целоваться под бой курантов. А я буду сидеть среди нихс каменным лицом, терпя присутствие какой-то девушки в костюме Снегурочки. Этотгород, сияющий миллионами огней, казался мне гигантской сценой, где каждыйиграл свою роль, а я забыл не только текст, но и смысл пьесы.

И вдруг, совершенно неожиданно длясебя, я поймал себя на мысли: а кто она? Эта самая Снегурочка? Почему она этимзанимается? Неужели ей это нравится? Или… или ее, как и меня, что-то загоняет вэту роль? Может, за ее улыбкой тоже скрывается своя боль? Может, она так же,как и я, стоит за кулисами чужого праздника, чувствуя себя живым призраком,обязанным изображать веселье, пока внутри все замирает от одиночества и тоскипо чему-то настоящему, что было безвозвратно утрачено?

Мысль была странной, несвойственноймне. Я давно перестал интересоваться внутренним миром людей. Они былифункциями, ресурсами, партнерами, конкурентами. Но не живыми душами. Я повторилпро себя ее слова, слова Ирины, которые она говорила, когда я слишком уходил вработу: «Смотри глубже, Гриша. В каждом человеке есть история». Возможно, этаСнегурочка - просто еще одна история. Еще одна загубленная жизнь. Как моя. И,возможно, вглядевшись в ее лицо, я увижу не навязчивый атрибут корпоратива, атакого же потерянного человека, и это странным образом поможет мне вынести этотвечер. Не как начальник, обязанный присутствовать, а как наблюдатель, что хотьна йоту, но роднит его с остальным человечеством.

Я медленно подошел к гардеробной.Мой взгляд скользнул по ряду белых сорочек, но рука потянулась к темно-бордовойкашемировой водолазке. Не такая уж большая уступка. Потом к пиджаку - не черному,а темно-серому, почти графитовому. Еще одна маленькая уступка. Каждое из этихрешений казалось микроскопическим бунтом против того образа, в который язаключил себя добровольно, - образа монолита, не подверженного слабостям. Носегодня монолит дал трещину, и сквозь нее сочился тусклый, но упрямый светлюбопытства.