– Вот и у нас с тобой работа, – перебиваю я, и каждая моя фраза словно лезвие. Я оттачивала их годами. – Тебе снимать стресс. Мне получать разрядку. Всё честно. Не придумывай сложности, где их нет. Мы трахаемся, нам хорошо. Просто, понятно, без обязательств. Зачем портить это романтическими бреднями?

В его глазах гаснет последняя искра надежды. Я вижу боль. И всего на секунду моё собственное сердце сжимается так, что перехватывает дыхание.

Паника. Чистая животная паника перед этой болью, перед его чувствами, перед возможностью этой дурацкой нормальной близости, которую Андрей предлагает и которой я так боюсь, что готова разнести всё вдребезги, лишь бы не подпустить его к себе.

Евсонов видит этот страх. Я замечаю, как меняется его взгляд: с обиды на осознание. Он смотрит на меня не как на жестокую стерву, а как на… раненого зверька. Этот взгляд в тысячу раз более унизителен.

– Марго… – Андрей тянется ко мне, но не дотрагивается.

Я резко поворачиваюсь, хватаюсь за ручку двери машины. Рука предательски дрожит. Я выхожу, не оглядываясь. Дверь с глухим стуком закрывается за мной.

Направляюсь в подъезд, слышу сзади визг шин…

Прислоняюсь к холодной стене лифта. Только сейчас начинаю трястись по-настоящему. Всё тело бьёт мелкая дрожь.

Я поднимаюсь на свой этаж, заваливаюсь в квартиру, закрываюсь на все замки.

Спустя десять минут приходит смс от Андрея. Не гневное. Не обиженное. Всего три слова: «Я понял. Отдыхай.»

И в этой страшной, невыносимой простоте… я понимаю, что проиграла этот раунд. Андрей увидел меня. И это опаснее, чем его злость.

Глава 3. Фитиль

Андрей

Машина замерла у подъезда, но я не выключаю двигатель. Смотрю на тёмные окна её квартиры на девятом этаже. Уехать? Просто уехать, дать Марго эту ночь покоя, который она так яростно отвоевала? Но в груди что-то тяжёлое и горячее, как раскалённая болванка, не даёт сделать даже этого.

Я даю по газам, и машина рычит, вырываясь из двора. Кружу по спящему городу. В голове обрывки воспоминаний. Её пальцы в моих волосах, но не от страсти, а в отчаянии.

Её голос: «Зачем это портить?»

И этот взгляд. Животный страх. Я видел такие глаза раньше. У загнанных в угол. В детдоме, на проверке. Мальчик, укравший хлеб, смотрел точно так же.

И этот страх – мой. Мой ключ.

– Ты моя, – тихо говорю я. – Вся. И я сниму с тебя эту броню. Слой за слоем. Даже если придется с мясом… и болью…

Острое, почти невыносимое желание владеть не телом, а самой её сутью выталкивает меня к ночному магазину. Покупаю виски, того, что Марго назвала «пеной для ванн для мачо».

Пью прямо из горла. Огонь не гасит то, что тлеет внутри. Хочу не просто обладать. Я хочу её доверия. Слышать «доброе утро»… Хочу разгадать Маргариту и поставить свою печать.

– Я тебя добьюсь. И ты сама попросишь меня никогда не уходить.

В квартире пахнет яблочным пирогом и лекарственной мазью. Тишина. Я надеялся, что мать уже спит.

– Андрюша? Это ты?

Голос из гостиной. Прохожу на кухню, чтобы спрятать бутылку в шкаф, но мама уже ковыляет на костылях из своей комнаты. Лицо бледное, усталое, а в глазах тревога.

– Я волновалась. Так поздно. Всё хорошо?

– Всё нормально, мам. Просто… развезло после мероприятия. Нужно было остыть.

Я целую её в холодную щёку, избегая взгляда.

– Она была там? Красивой была? – мать садится за стол.

Красивой? Да. Ослепительной и недоступной, как алмаз за бронированным стеклом.

– Да, мам. Очень.

– Красивые они все, пока не покажут клыки, – вздыхает. Звук этот, знакомый до боли, полный горькой материнской прозорливости, действует мне на нервы. – Она же тебя не ценит, сынок. Я вижу, как ты возвращаешься. Ты для неё… как удобный диван. Пришла, отдохнула, ушла.

По спине бежит знакомый холодок ярости. Не на мать. На ситуацию. На правду в её словах, которую я не готов принять.

– Мама, – понижаю голос. – Пожалуйста. Не надо.

– Не надо? А как надо? Смотреть, как моего мальчика используют? Она холодная, Андрей! Бессердечная! Нормальная женщина так не поступает с мужчиной, который её любит!

Струна рвётся.

– МАМА! – кулаки со всей силой обрушиваются на столешницу. Чашки прыгают на блюдцах. Моя тень накрывает весь стол. – Хватит! Я не мальчик! И то, что между нами – это наше! Наше! Не твоё! Ты ничего не понимаешь! Я люблю её! Слышишь? ЛЮБЛЮ! И мне всё равно, как это выглядит со стороны!

Я никогда не кричал на мать. Даже когда отец погиб, и она плакала сутками, я был тихой опорой, скалой. Но сейчас из меня вырывается вся накопленная боль, унижение, ярость и бессилие.

Мама замирает. Слёзы медленно, одна за другой, катятся по её морщинистым щекам. В них столько горького понимания и жалости, что мой гнев мгновенно сдувается, оставляя после себя лишь чёрную вязкую пустоту и всепоглощающий стыд.

Делаю шаг, опускаюсь перед ней на колени, хватаю её руки. Они холодные и тонкие.

– Прости… Мама, прости… – я целую её пальцы. – Но это моя жизнь. Моя боль. Моя… ошибка, если хочешь. Дай мне её прожить. Пожалуйста.

Мать молча гладит меня по голове, по моим растрёпанным волосам.

– Встань, сынок. Встань. Я поняла.

Но в её глазах я читаю другое: «Ничего ты не понял. И мне за тебя страшно».

Запираюсь в ванной. Включаю воду, сначала ледяную. Стою под холодными струями, пока тело не покрывается мурашками и дыхание не сбивается. Потом кручу кран на максимум, на обжигающе горячую. Пар заволакивает зеркало, стирая моё отражение. Хорошо.

Прислоняюсь лбом к кафелю. Глаза закрыты. Вижу Маргариту. Но не сегодняшнюю: холодную и отстранённую. А другую. Её губы, приоткрытые в негромком стоне в такт моим толчкам. Ровную спину, выгнутую под моими ладонями. Её взгляд. Потерянный, утопающий в моём всего на секунду, прежде чем она снова надела маску.

Обхватываю член рукой. Уже твёрдый, болезненно чувствительный. Я не ласкаю себя. Наказываю. Жёстко, почти грубо. Фантазирую, но не о прошлом. О будущем. Как прижимаю Марго к этой самой кафельной стене, не давая вырваться. Пальцами жестко впиваюсь в упругие бёдра, оставляя синяки. Я вхожу в неё резко, глубоко, заставляя вздрогнуть всё её тело.

– Моя, – шепчу в такт движению руки, представляя этот момент полного, тотального подчинения, когда с лица Марго слетает цинизм, насмешка, страх и остаётся только животное шокированное потрясение. – Только моя.

Сперма вырывается с болезненным спазмом, ее тут же смывает водой. Я тяжело дышу, опираясь о стену. Облегчения нет. Есть только пустота и стыд ещё горше, чем после ссоры с матерью. И понимание: я не выдержу, если Марго действительно станет чьей-то ещё.

Утро застаёт меня за рабочим столом в новом, пахнущем деревом и кожей кабинете. На столе остывший кофе и первое дело в статусе прокурора. «Перестрелка в ночном клубе „Черный бархат“. Один убит, двое ранены. Клуб принадлежит через цепочку подставных лиц Эмиру Рустамовичу Алиеву.

Дело лежит с жирным штемпелем «НАПРАВИТЬ В СУД». Читаю методично, как всегда, карандаш в руке. Через двадцать минут откладываю папку.

Внутри только холодная, чистая профессиональная ярость. Дело не просто сырое. Оно гнилое. Обвиняемый – мелкий гопник Степан Лыков. У Лыкова алиби, подтверждённое камерой видеонаблюдения в пяти километрах от клуба в момент стрельбы.

Оружие – пистолет ТТ, не найден. Следов пороха на руках Лыкова нет. Свидетели дают противоречивые показания, из которых ясно лишь одно: они боятся.

Это не правосудие. Это фарс. Причём наглый, циничный, рассчитанный на то, что новый прокурор проглотит, кивнув на «показательность процесса».

Выхожу к своей помощнице Наде.

– Попросите ко мне следователя Зубарева. Немедленно.

Антон Зубарев входит через пять минут. Аккуратный, в свежей рубашке, с противной улыбкой. Карьерист, который, увы, в этот раз не достал языком до нужных задниц.

– Андрей Валерьевич! Поздравляю с повышением! Как…

– Сядь, Антон, – я не поднимаю на него глаз, перелистывая страницы дела.

Зубарев осторожно опускается на стул.

– Объясни мне это, – отодвигаю папку к краю стола. – Обвиняемый с алиби. Орудие не найдено. Вещдоков – ноль. Свидетели явно запуганы. На каком основании здесь стоит штемпель «в суд»?»

– Андрей Валерьевич, народ требует… ситуация напряжённая… Алиев – фигура, надо показывать, что мы контролируем…

– Мы контролируем соблюдение Уголовно-процессуального кодекса, – говорю ровно, но с угрозой. – А не общественное мнение. Кто дал команду проталкивать это?

Зубарев бледнеет.

– Сверху… были намёки…

– Сверху у тебя председатель Следственного комитета, а не анонимный доброжелатель, – я наклоняюсь вперёд, и мой взгляд, наконец, впивается в Зубарева. – У тебя сутки. Или находишь реальные улики, соответствующие требованиям закона, или пишешь постановление об отказе в возбуждении. Если завтра в это время я увижу эту папку на своём столе в том же виде, я инициирую проверку по факту служебного подлога и халатности. Всё ясно?

В кабинете повисает тишина. Зубарев кивает, не в силах вымолвить ни слова.

– Выйди.

Когда дверь закрывается, я откидываюсь в кресле. Руки дрожат от бессилия. От понимания, что система, частью которой я теперь стал, пожирает сама себя.

Я еду к Алиеву. Не по долгу службы, а по личной необходимости. Посмотреть в глаза человеку, который думает, что может купить правосудие. И тому, кто положил глаз на мою женщину.

Офис Алиева – стерильное пространство из стекла, бетона и чёрного дерева. Секретарша, девушка с лицом куклы Барби и глупыми глазами, сладко щебечет по мобильному. Увидев меня, она кладет трубку.

– Андрей Валерьевич! Какая честь! Эмир Рустамович, к сожалению, ненадолго отлучился.

– Когда будет? – хриплю.

– Трудно сказать. Он поехал к врачу. Личному. Беспокоится о здоровье, профилактика, вы понимаете. – В её голосе лёгкий, едва уловимый подтекст.

– В какую клинику? – я чувствую, как у меня холодеют кончики пальцев.

Девушка делает вид, что смущается, вертя в пальцах дорогую ручку.

– Ой, не уверена… Ну, раз уж вы спрашиваете. В «ПрофМед» наверное.

«ПрофМед».

Мир сужается до одной точки, до слов, которые сейчас разрывают мне грудную клетку изнутри…

Он поехал к Марго…

Глава 4. Образцы

Марго

Сон настигает меня внезапно и без предупреждения, стоит голове коснуться подушки.

Руки Андрея знакомые, твёрдые, с тонким шрамом на костяшке правого указательного пальца. Он держит мои бёдра, вжимает меня в холодную стену. Его губы на моей шее не ласкают, а метят.

Пытаюсь вывернуться, но тело уже предательски размякло, влага пропитывает тонкие трусики. Евсонов сдвигает кружево и входит в меня пальцами резко, без прелюдий. Я издаю громкий стон. Он отвечает тихим хриплым «Моя».

И тут всё меняется. Второй подходит спереди. Он крупнее, смуглее. Его хватка железная. Я пытаюсь вырваться, но меня не отпускают. Чужой голос, низкий, с едва уловимым восточным акцентом, обжигает висок.

– Расслабься, доктор. Тебе же нравится, когда всё под контролем.

Это Эмир. В сон вползает осознание этого, и от ужаса сердце останавливается. Но тело реагирует иначе. Мышцы влагалища судорожно сжимаются вокруг пальцев Андрея, а низ живота пронзает электрический разряд дикого запретного возбуждения.

Андрей стоит сзади, его лицо напряжено, в глазах тьма и одержимость. Эмир передо мной так близко, что я чувствую тепло его кожи, запах табака и дорогого парфюма. Он смотрит на меня, как смотрят на редкий сложный механизм, который нужно разобрать.

Они не дерутся, а действуют в чудовищной бессловесной синхронности. Эмир притягивает меня к себе и целует. Грубо, властно, прикусывая мою губу до крови. В тот же миг Андрей входит сзади, глубоко, до боли, заполняя меня целиком. Я кричу в рот Эмиру, а он глушит мой стон.