– С кем? – спрашиваю распределителя, подойдя ближе к рингу, окруженному старыми кроваво-сизыми кубами сена.

– Тот боров, – кивает на упитанного, на первый взгляд, мужика со шрамом поперек страшного лица.

Сплевываю под ноги и впиваюсь взглядом в того, кого должен уложить на лопатки. Он, твою ж мать, раза в три больше меня! Из его носа течет кровь, а волосы слиплись от грязи и пота. На нем одни боксеры, мокрые насквозь. Сомневаюсь, что боров обмочился. Его тело блестит, словно намазанное маслом.

– Он уложил троих и сейчас является фаворитом.

Взглядом охватываю весь зал. Народ шумит и набухивается. Зрелище не для слабонервных.

– Не люблю это слово.

– Какое?

– Фаворит… Это что-то из века Просвещения, – снова сплевываю. Во рту все сохнет от наплывающего на каждую клетку страха.

Будь я Камилем Борзовым, меня, в случае риска, оттащили бы. Но я здесь не как Борзов, а как боевая пешка, ищущая работу.

– Че?

– Ниче! – огрызаюсь. Историю надо учить. Придурок. – Объявляй давай.

Сердце получает разряд и сходит с ума от точных и быстрых ударов о грудную клетку. Делаю вдох, затем резкий выдох.

Я не могу подвести отца. Я должен выполнить задание.

Надеваю капу. Вряд ли кто-то изъявит желание оплатить мне стоматолога в случае потери хоть одного зуба. Перепрыгиваю через махристый канат, чтобы оказаться лицом к лицу с верзилой номер один.

Адреналин разбавляет кровь и делает ее кипучей, огненной. Мышцы трещат от напряжения, стоять ровно и смотреть в глаза ублюдку я не в состоянии. Я пружиню на носках и слушаю голос распределителя. Он считает до трех, после громкого «три» начнется бой не на жизнь, а на смерть в прямом смысле этого слова.

Боковым зрением подмечаю стол, за которым сидит парень с фотки. Один в один. Разве что на фотографии он казался мне старше своих лет. Джамиль Аджиев в окружении своих верных слуг. Шакалов.

– …Три! – выкрикивает распределитель, и… Я пропускаю удар в первую же секунду.

В челюсти вспыхивает боль размером с футбольный мяч и давит своей силой на каждую микротрещинку.

Ну, ублюдок! Ну, держись! И какой Камиль молодец, что подумал о целостности зубов!

Усталость и большой вес соперника все же играют мне на руку. Уложить такого непросто, но я обучался боям с двенадцати лет. А еще у меня есть два брата и насыщенное детство, как бы…

Второй удар от толстяка приходит в печень. Я морщусь от боли и стреляю острым взглядом, желая выпустить все свои коллекционные кинжалы прямо ему меж бровей. Рычу и наношу удар. Шея, солнечное сплетение, пах. Да-да, бои-то без правил! И если каким-то образом я достану нож, то мне и слова никто не скажет, лишь активнее начнут хлопать и скандировать: «Бей, бей, бей».

Если я его убью, то мне сразу предложат работу.

Это место – первая ступень ада. Которую придумали мы, Борзовы, но об этом мало кто знает. Никто, если быть точным.

И когда я бью ногой верзиле в позвоночник и хватаю его за волосы, показывая зрителям кровавое месиво, которое раньше было лицом, хоть и страшным. Толпа вопит от наслаждения. Всеобщий экстаз.

Мне дурно, и хочется пить.

– Дальше, – шепчу распределителю, когда полумертвое тело уносят с ринга.

Аджиев о чем-то общается с одним из своих людей.

Сев на один из кубов, жадно присасываюсь к бутылке воды и опустошаю ее за пару глотков. Вторую выливаю себе на голову и провожу руками по лицу, стирая следы пота и засыхающей крови. Губы щиплет. Разбил все-таки. Сучара!

Джем – теперь я буду звать его только так – ловит мой взгляд. Сужает веки и прочесывает языком по верхним зубам.

Он заинтересован.

Второй бой тоже оканчивается моей победой. Однако парня было жалко. Я видел неприкрытый страх в его глазах. Что он только здесь делал, такой молодой? Впрочем, мне похрен. Здесь нет места жалости и состраданию.

– Третий бой. Выдержишь? – распределитель под предлогом передать мне еще одну бутылку воды, касается плеча и сжимает его.

– Кто? – только и спрашиваю.

Еле стою на ногах, а на теле нет чистого и здорового места. Руки дрожат, когда подношу бутылку ко рту, а поверх нее снова смотрю на Аджиева.

Давай! Это должен быть ты… Мы с братьями всегда так делаем. Последний, с кем должен сразиться боец, – твой будущий хозяин. И ты… должен проиграть ему. Это своего рода заключение контракта.

Но Джем остается сидеть на месте и пить виски. Вместо Аджиева со мной на ринге оказывает один из его людей.

Вот ссыкло!

Мне остается понять: выигрывать или… позволить ему одержать верх? Эго победителя, чтоб его. Я никогда не оказывался лежащим на лопатках на этом ринге. Даже при температуре тридцать восемь я вывернул руку одному гаду. Правда, мне влетело от братьев. Из-за температуры, не из-за гада.

– Камиль, я могу остановить бой, – распределитель обеспокоенно шипит, бегая маленькими прищуренными глазками по рингу.

– Делай так, как тебе было приказано, – и выталкиваю его с ринга.

Повисает тишина. Даже наши босые шаги по истоптанной грязной соломе не слышны.

Мы ходим по кругу и смотрим в глаза друг другу. Скалимся. Пульс стучит в ушах, в висках. Ладони пульсируют, а живот крутит от ожидания боя.

И все же я бы предпочел биться с Джамилем. Сейчас в моих глазах он в корне потерял уважение.

Парень выглядит настоящим шакалом, и нападет так же, когда я моргаю и слегка отвлекаюсь от Аджиева. Все-таки моя цель – он, а не боец номер три.

Усталость начинает притуплять меня. Скорость реакции страдает, дыхалка сбивается быстрее.

Удар. За ним еще один. Падает то парень, то я. Провоцируем друг друга, пока не набрасываемся, как два голодных волка в драке за кусок свежего мяса. Бью на поражение, как и он. Рычим, орем, вгрызаемся. Ненавидим.

Как бы еще так объяснить? Словно парень получил задание не просто победить, а убить меня. Это меняет картину. Я действую жестко и хитро.

Приблизившись к распределителю, хватаю его за горло и разворачиваю как щит. Из-за поясницы напуганного парня вытаскиваю пистолет и быстро, наведя прицел на колено бойцу, стреляю.

Здесь нет правил, тварь!

Аджиев хлопает, встав с места.

– Так нельзя, – сопит пострадавший.

– Можно, – отвечаю и сплевываю кровью. Зубы целы. Уф!

Бросив взгляд на Аджиева, ухожу в раздевалку. Джем вызывает у меня тонну раздражения. Уже не потому, что выставил на ринг своего человека вместо себя, а потому, что позволил мне уйти безнаказанным с поля, где покалечили его человека.

Будь это с кем-то из моих людей, я бы свернул смельчаку шею не задумываясь. Я выбрал парней к себе на службу, значит, они под моей защитой. Да, проигрыш своим людям не прощу, но и разбираться бы стал без свидетелей.

Из здания выхожу на ватных ногах. Мне трудно дышать и моргать. В каждую мышцу ввели жидкий бетон, который начинает потихоньку застывать.

– Эй, как тебя?

Машина Аджиева припаркована мордой к выезду. Черный тонированный джип. Я ждал красную «Феррари».

– Я? – указываю на себя и оборачиваюсь.

– Ты-ты. Подойди, – приказывает. Только это он и умеет, что ль?

Медленно иду, а затем два цербера Джема похлопывают меня вдоль тела. Ищут спрятанное оружие.

Ну ты конкретное ссыкло, Аджиев.

– Ты хорошо дрался.

Вместо спасибо кривлю губы. Говорить тоже чуточку больно.

– И ранил моего человека.

Да ну, блядь?

Аджиев проходится темным взглядом по мне сверху донизу и обратно, пока наши взгляды не встречаются. Я ему не нравлюсь, и все же слышу нужное мне предложение:

– Визитка. Позвони в понедельник.

Глава 8. Майя

– Как прошел вчерашний вечер? – мама накалывает помидорку и изящно отправляет в рот. Ее губы темно-красного цвета, как вишневый сок. Таково было желание Аджиева-старшего. Я услышала этот приказ, как только мы переступили порог их дома. А запомнила, когда мама ослушалась и получила первую пощечину.

Сейчас поздний завтрак, и мы обязаны проводить это время с семьей. Лицемерие продолжается вот уже пятнадцать лет!

– Сносно, – отвечаю, зыркнув на Джамиля. Его место всегда напротив моего.

За его спиной – шакал Камиль, и, кажется, чокнутый отпускает одну из своих ухмылок.

– Чем занималась? – продолжает мама расспросы.

В этот раз кошусь на Галиба во главе стола. По его прищуренным глазам, которые заставляют тело каменеть, а язык отсыхать, понимаю, что и он ждет ответа. О том, что я постоянно на контроле и под наблюдением, невозможно забыть, даже если мне отобьют память.

– Джамиль любезно согласился отвезти меня в клуб, и мы весело провели время, – улыбаюсь, вложив все сладкое притворство, которое имеется за душой.

Будьте вы все трижды прокляты!

Мама все равно ничего не замечает, кроме той роскоши, в которой нас намертво сковали. Окажись у меня аллергия на золото, она бы приказала мне терпеть приступы удушья, потому что «так здорово – ни в чем не нуждаться».

Дальше последует речь о том, в какой грязи и мраке мы жили, если бы не чудесное спасение руками Галиба Аджиева. Но дьявол не спасает.

– Кофе принеси, – бросает Джем, взметнув указательным пальцем вверх.

Я прекращаю жевать омлет и смотрю на Камиля. Это к нему обращается, то есть приказывает, Аджиев-младший.

Кам вздыхает и уходит, возвращается спустя минут пять с чашкой кофе в руке и ставит ее перед Джемом. Все это было проделано с такой непринужденностью, даже интересом, что никто не переубедит меня в том, что чужак – чокнутый на всю голову.

– Прошу. Горячий эспрессо с двумя кусочками сахара.

– Я не ем сладкое.

– Это правильно. Оно вредное. В последнем исследовании о влиянии сахара на нервную систему…

– Заткнись! – кричит Джем и вскакивает со стула. Губы Аджиева бледнеют и превращаются в тонкую ниточку.

Я рефлекторно отодвигаюсь от стола. Воцаряется гробовая тишина, и мне хочется поднять голову и посмотреть, что происходит, но страшно. В прошлый раз, когда Джамиль выходил из себя, он проткнул ножом кисть одного из своих шакалов.

– Переделать? – теряя терпение, спрашивает Кам.

Джем не отвечает, что означает «да», а Камиль устало и громко вздыхает. Теперь этот шакал точно тянет на смертника и психбольного. С его поведением он очень скоро окажется где-то в лесу под деревом.

– Дерзкий, – вмешивается Галиб.

Дрожащей рукой тянусь к своему кофе.

– Он прострелил Артуру колено.

– Смелый.

Разговоры прекращаются, когда Камиль ставит новый кофе перед Джамилем и возвращается на свое место у стены.

– Камиль, вам нравится работать на моего сына?

– Нет.

О, боже.

Галиб долго смотрит Каму в глаза, тот выдерживает тяжелый, тяжелейший, взгляд, ни разу не моргнув. У меня от волнения сердце не просто стучит, а гудит длинным противным клаксоном.

– Однако вы согласились.

– Мне нужна работа, а Джем предложил неплохие деньги.

– Джем? – Галиб… заинтригован? Он удивленно вскидывает глаза, и на его лбу появляются глубокие продольные морщины.

Капелька пота стекает вдоль позвоночника.

Младший Аджиев покрывается пятнами, но не смеет перебить отца и тянет свой взгляд от чашки кофе ко мне.

– Что ж… За жизнь и здоровье Джема ты, шакал, с этой минуты отвечаешь своей головой. И Камиль опускает взгляд, никак не отвечая. С Галибом нельзя быть дерзким, и новенький это понял за полсекунды.

В столовой после воскресного завтрака не остается никого, кроме меня, и… Камиля. Я быстро допиваю кофе и на слабых коленях спешу уйти от навязанного мне общества.

– Как самочувствие, орешек? – слышу за спиной и застываю как вкопанная.

Его приближение чувствую кожей, как и взгляд, и горячее дыхание.

– Иди на хрен, – шиплю.

Мой позор или моя слабость, свидетелем которых он стал, рождает желание вгрызться в его сонную артерию и вырвать ее.