Роберта Каган: Близнецы из Аушвица. Заря над пеплом

Roberta Kagan

THE AUSCHWITZ TWINS (The Auschwitz Twins Series #3)

Copyright © 2022 by Roberta Kagan

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление, ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Варшавское гетто, Польша, зима 1942 года В переполненном вагоне для скота

Вагон содрогнулся, когда охранник захлопнул тяжелые двери. Этот звук пронзил сердце Наоми Айзенберг, словно нож мясника. В вагоне стало темно. Лишь тоненькие лучики света пробивались внутрь сквозь щели между досками.

Поезд дернулся, тронулся с места и покатился вперед. Все вокруг были потрясены и взволнованы. Люди наполняли вагон от стены до стены, тесно прижатые друг к другу. Никогда раньше Наоми не стояла в такой близости от незнакомцев. Напуганные пассажиры громко разговаривали, пока их не заглушил свисток паровоза. В ноздри бил запах пота. Он мешался с еще одним, странным: острым, въедливым, тошнотворным. Наоми решила, что это запах страха и отчаяния, а еще – более вероятно – безнадежности.

Она дрожала всем телом. И не только потому, что не знала, куда их везут. При посадке в поезд ее разлучили с тремя их детьми. Она понятия не имела, где сейчас ее дочери, и была в ужасе. Дети были всей ее жизнью, без них она не представляла себя. Хершель, ее муж, стоял с ней рядом. Ей отчаянно хотелось обратиться к нему за утешением. О, если бы он был из тех мужчин, кто обнимет в трудную минуту и прижмет к себе! Но Наоми знала, что он не такой. Хершель был холоден и даже в страхе и тревоге не повернулся бы к ней, чтобы они могли успокоить друг друга. Наоборот, он отдалялся еще сильнее. Тем не менее, хотя она не рассчитывала получить от него тепло или поддержку, сейчас Наоми нуждалась в нем. И была согласна на любые крохи, которые он пожелал бы ей дать.

Об их браке договорились родители – по инициативе ее отца. И хотя Наоми уступила его желаниям, отношения между ней и Хершелем так толком и не сложились. Они были слишком разные. Он, самоуверенный и суровый, ни за что не показал бы никому свою слабость. Наоми же была сама теплота и нуждалась в душевной близости. Сейчас, когда они стояли в толпе незнакомцев, внутри у нее все кричало. Ей нужен был Хершель, чтобы выговориться. Она нуждалась в утешении. И хотя ему никогда не удавалось усмирить ее тревогу, она все-таки рассчитывала на то небольшое облегчение, которое мог ей доставить знакомый голос. Больше поговорить ей было не с кем. Она не знала никого в вагоне. И ей было невыносимо находиться в темноте, в поезде, дергающемся на рельсах, наедине со своими мыслями.

– Я вся дрожу. Что будет с нашими девочками? Я не знаю, где они, – обратилась Наоми к Хершелю тоненьким голоском. – Я с ума схожу от тревоги за них. О, как бы мне хотелось, чтобы они были с нами. По крайней мере, мы встретили бы то, что нас ждет, вместе – как семья. А сейчас единственное, что мы можем, – волноваться за них.

– Не тревожься так. Вечно ты делаешь из мухи слона. Они либо сядут на следующий поезд, либо уже едут в этом, просто в другом вагоне. Все будет хорошо. Вот увидишь. Шошана за ними присмотрит, – холодно ответил он.

Все вышло, как она ожидала. Хершель замкнулся в себе. «С тем же успехом я могла бы быть здесь одна, – подумала она. – Он не способен дать мне то, в чем я нуждаюсь. Никогда он не мог мне дать то, что я хочу».

Наоми прижалась к мужу, но он отстранился.

– Нам обещали совсем другое, когда говорили, что, если мы сядем в поезд, нас отвезут туда, где у нас будет лучшая жизнь. Нас уверяли, что поезд будет удобным. Но это была ложь. Где их удобство? Только посмотри на нас. Мы набились как селедки в бочку. Я едва дышу. И люди уже начали пользоваться ведром вместо туалета. От запаха меня вот-вот вывернет наизнанку. Правда, меня сейчас стошнит, – пожаловалась Наоми.

– Знаю. И ты права. Все так и есть. Нацисты – наглые обманщики. Я должен был это предвидеть. Но не вышло. Я позволил им себя обмануть. Согласился им поверить. И сейчас рву на себе волосы, что доверился этим ублюдкам. Я ведь неглупый человек. Как я мог купиться на их ложь? – сказал Хершель. В его голосе были горечь и ярость. Он обхватил себя обеими руками, пытаясь отгородиться от незнакомцев, напиравших с обеих сторон.

– Как думаешь, куда нас везут? – спросила Наоми.

– Кто знает? У них собственные соображения, свои планы на нас и все такое. Нацисты выглядят как люди, но, скажу тебе, они вообще нечеловеческие существа.

– Хотела бы я знать, куда мы едем и сколько еще времени нам предстоит провести в этом поезде.

Он вздохнул.

– Если строить предположения, я бы сказал, что нас, скорее всего, везут туда, где собираются заставить работать. Почему бы нет? Они сообразили, что могут использовать нас как бесплатную рабочую силу. Мы же всего лишь евреи! – горько воскликнул он.

– И на какую работу нас могут поставить?

– Понятия не имею. Но предполагаю, что эта работа будет нелегкой. С другой стороны, для тяжелой работы нужны силы, поэтому им придется нас кормить. Остается надеяться, что в конце концов мы придем к выводу, что правильно поступили, сев в этот поезд.

– Очень надеюсь. В гетто мы вечно ходили голодные. Пайков едва хватало, чтобы выжить, – сказала Наоми.

– Да уж, пайки в гетто были кошмарные. Если бы не парнишки, торгующие на черном рынке, у которых я покупал дополнительные продукты, мы бы все умерли с голоду.

– Ох, Хершель! Мы столько времени потратили на разногласия друг с другом до того, как нацисты пришли к власти. Если бы я знала то, что знаю сейчас, я бы приложила больше усилий, чтобы наладить наши отношения.

– Да, – мягко сказал он.

– Ты тоже жалеешь? – спросила Наоми.

– Какой смысл в сожалениях? – ответил Хершель. – Сейчас мы здесь. Давай думать о хорошем. Возможно, нас везут туда, где мы будем получать больше пищи и заживем лучше.

– Вот бы только я могла обнять моих дочек! – Ей хотелось положить голову ему на плечо и заплакать, но Наоми знала, что муж не одобрит такого жеста. Он осторожно освободится от нее, как делал всегда, стоило ей оказаться слишком близко.

– Ладно, послушай меня, – заговорил он прежним наставительным тоном. – Если мы не найдем наших девочек, когда доберемся до места, то скажем нацистам, что хотим вернуться за ними в гетто, – сказал Хершель.

– И ты думаешь, они нас отпустят?

– Посмотрим. У меня есть немного денег. Если понадобится, я их подкуплю. – Он вздохнул. – Я сделаю все, что будет нужно, ради наших детей. А теперь, если ты не против, мне не хочется больше разговаривать. Мне надо побыть в покое и тишине. Разобраться со своими мыслями. Может, прислонишься к стене и попробуешь заснуть? Знаю, нелегко спать стоя. Но ты не упадешь, даже если заснешь. У тебя не выйдет – тут столько людей! Мы все прижаты друг к другу.

Она кивнула.

– Хорошо, – ответила Наоми тихо. Слезы лились у нее по щекам. «Хорошо, что здесь темно и он не видит моего лица. Он разозлится, увидев, что я плачу. Но я не могу сдерживаться. Знаю, это грех, но мне бы хотелось, чтобы вместо Хершеля со мной был Эли. Он бы понял мои чувства. И хотя он, как и все мы, ничего не смог бы поделать, он, по крайней мере, обнял бы меня и утешил, – подумала она, но потом одернула себя. – Это эгоистичные мысли, я должна радоваться, что он в Британии со своей женой. Там они в безопасности. Наша любовь друг к другу была греховной. Но мы не смогли устоять, влюбились без оглядки. Это было неправильно, но то были лучшие дни моей жизни. Наш роман закончился много лет назад. Наверняка он о нем забыл. Но я не забыла, даже когда он женился. И никогда не забуду».

Глава 2

Даже после всех пережитых унижений и отвратительного обращения в гетто с ним и его семьей Хершель Айзенберг никогда не подвергался такому скотскому отношению, как в этом переполненном поезде. И хотя он был слишком горд, чтобы признаться в этом, его обуревал ужас. До насильственного переезда в гетто он был в Варшаве востребованным юристом. Всегда держал все под контролем. И вдруг нацисты лишили его привычной власти. Он обвел глазами вагон. В каждом лучике света он видел страх и тревогу на лицах других пассажиров. Остальные спали, прислонившись к незнакомцам рядом с ними.

Ему вспомнилось, как их с Наоми разлучили с детьми. Это была вина Шошаны. Шошаны, его упрямой старшей дочери. Они не разговаривали несколько месяцев, потому что она разорвала помолвку с юношей, которого он для нее выбрал. В эти месяцы он запрещал своим младшим дочкам-близнецам на пушечный выстрел приближаться к Шошане. Но когда они увидели сестру на железнодорожном вокзале, то бегом бросились к ней. Он просил охранников позволить ему дождаться возвращения дочерей, но они лишь посмеялись и под прицелом автоматов заставили их с Наоми сесть в вагон без близняшек. И вот теперь он понятия не имел, где они.

Наоми наконец замолчала, и он был ей за это признателен. У него не было ответов на ее вопросы, а он терпеть не мог говорить, что чего-то не знает. Она стояла рядом с ним. Он слышал, как она тихонько плачет. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе и утешить, но он знал, что, если даст малейшую слабинку, его твердая оболочка треснет и он превратится в жалкое, никчемное, несчастное подобие мужчины. Поездка на поезде была тяжелой, без пищи и воды. Шли часы, и некоторых пассажиров укачивало, а кому-то приходилось облегчаться в ведро. Вонь рвоты, мочи и испражнений становилась все крепче в застоявшемся воздухе.

Женщина в нескольких шагах от Наоми держала на руках младенца, который в начале пути беспрестанно плакал. Теперь он замолчал. Хершель подумал, что ребенок, наверное, умер. Когда вагон тряхнуло на повороте, в пыльном солнечном луче он увидел лицо женщины, продолжавшей напевать мертвому младенцу колыбельную на идише и качать его. Судя по отбрасываемой ею тени, это была высокая стройная девушка в платке на голове. Ее голос, чуть хрипловатый, напоминал маленькие надтреснутые колокольчики, когда она пела. Хершеля от ее песни охватила тоска, потому что женщина напомнила ему старшую дочь. «Она примерно тех же лет, что Шошана, – подумал он. – Если бы Шошана послушалась меня и вышла за Альберта, у нее тоже мог бы сейчас быть младенец».

Время шло, и Хершелю становилось все хуже. От невозможности держать ситуацию под контролем он мог вот-вот впасть в панику. Но пока держался. Гневный взрыв не принесет никакой пользы, только подорвет его силы. Поэтому он стоял тихо, жуя верхнюю губу, но его руки дрожали. Он наблюдал, как танцуют пылинки в тонких солнечных лучах, которые погасли, когда спустилась ночь, и снова возникли на рассвете. По этой смене света и тьмы он подсчитал, что они ехали уже трое суток.

Потом как-то утром, когда в вагон снова пробилось рассветное солнце, поезд вдруг резко затормозил. Все попадали друг на друга. Те, кто провалился в сон, проснулись. Кто-то застучал кулаками в стенку вагона с криками:

– Выпустите нас! Здесь нечем дышать! Нам надо поесть. Нам нужна вода. Прошу, помогите нам. Люди умирают!

И это была правда. Сложно было сказать, кто из пассажиров умер, а кто еще жив, настолько тесно они стояли. Но были и те, кто больше не двигался и не говорил. Хершель гадал, сколько народу умерло в других переполненных вагонах. Люди продолжали колотить в дощатые стены и двери, но никто не отзывался. Стук был такой силы, что Хершелю невольно представились их окровавленные кулаки. В конце концов спустя долгое время стук прекратился. Из разных концов вагона доносились хрипы и стоны; Хершель понял, что многие из них лишились чувств от жары, голода и переутомления.