Поезд снова тронулся. Наоми спала, прислонившись виском к стене вагона. Хершель посмотрел на жену. «Благослови ее Господь, она может спать где угодно. Это подлинный дар, – подумал он с печальной улыбкой. – Я знаю, что она сходит с ума от тревоги по нашим дочкам, Блюме и Перл. Знаю, что она волнуется и за Шошану. Должен признать, я тоже волнуюсь. Но тревога ничего не дает. Я знаю, что ей нравится все обговаривать, но я пришел к выводу, что от разговоров становится только хуже. Слава богу, по крайней мере, сейчас она молчит и не задает никаких вопросов. И отдыхает». Ему хотелось протянуть руку и дотронуться до ее плеча, приласкать ее и дать понять: что бы ни ждало их в будущем, они встретят это вместе. Но он не мог заставить себя это сделать. Его пальцы дрожали от желания прикоснуться к Наоми. Хершель отвернулся, чтобы не смотреть на нее.

Еще ребенком он научился скрывать свои чувства. Отец смеялся над ним, когда он проявлял эмоции. Называл его слабаком и бабой. Это глубоко задевало Хершеля, потому что он восхищался своим отцом и хотел быть похож на него. Поначалу было тяжело, но с годами стена, которую он вокруг себя возвел, стала непробиваемой. К моменту женитьбы он стал молчаливым и суровым. И теперь, не имея привычки выражать свои чувства, не мог открыть жене сердце и сказать то, что хотел сказать. Он знал, что они, возможно, едут на смерть, и мечтал хотя бы раз в жизни признаться ей, как много она для него значила все годы их брака. Хершель уже открыл рот, собираясь заговорить, высказать, что накопилось у него на сердце, но слова не шли. Вместо этого он лишь вздохнул и посмотрел на нее спящую.

Легкий ветерок задул в щель между досками. Он втянул носом воздух и сделал глубокий вдох. Потом откинул голову на дощатую стену вагона и прикрыл глаза. Хершель думал про свою старшую дочь, Шошану: они не говорили с ней почти год. Теперь он жалел об этом решении. Он знал, что близнецы ужасно по ней скучают, как и Наоми, которая была просто убита, когда Хершель выгнал Шошану из квартиры, где они жили в гетто. Тогда он сильно разозлился, а когда Хершель злился, он становился упрямым. Наоми умоляла его изменить свое решение, но он отказался. Он отсидел шиву – траур, как если бы Шошана умерла. Даже сейчас, когда он стоял в переполненном вагоне, на нем по-прежнему был траурный обрывок ткани, прикрепленный к лацкану пиджака. Он поднял руку и прикоснулся к этому лоскутку.

«Я не хочу пугать Наоми, но я не доверяю нацистам. Я не знаю, куда они нас везут. Правда в том, что мы, возможно, никогда больше не увидим Шошану и у меня не будет шанса сказать ей, что я прощаю ее и очень люблю. Как много сожалений! – думал он. – А мои малышки, мои чудесные близнецы, Блюма и Перл! Я должен был проводить с ними больше времени, но был слишком занят тем, чтобы производить впечатление на окружающих. Я хотел быть важным человеком – таким, каким гордился бы мой отец. Но я не понимал, что мой отец мертв, а мои дети нуждаются во мне гораздо сильнее, чем в материальных благах, которыми я их обеспечивал. О, сколько я наделал ошибок! А теперь слишком поздно и ничего уже не исправишь».

Он помнил, как сердился на Блюму и Перл за то, что они побежали к сестре. Вокруг царил полнейший хаос. Он строго посмотрел на них, но девочки так боялись того, что произойдет дальше, что не послушались его, когда увидели Шошану – они кинулись обнять старшую сестру. И прежде чем близнецам представился шанс вернуться к родителям, нацисты начали заталкивать людей в вагон. Наоми с Хершелем стояли в начале очереди и уже не могли выйти из нее. Нацисты загнали их в поезд без близнецов.

Хершель покачал головой, вспоминая то утро на вокзале. Пока их не разлучили с Блюмой и Перл, которые остались с Шошаной, он не видел ничего хорошего в упрямстве и независимости старшей дочери. Он терпеть не мог этих ее черт. Женщинам не полагается быть сильными – они должны зависеть от мужчин. Но теперь ему оставалось лишь положиться на решительность Шошаны. В ней заключалась его единственная надежда на выживание дочерей. От тревог у него разболелась голова. Он готов был кричать и рвать на себе волосы, но знал, что напугает этим Наоми, и держал себя в руках. К тому же ему вовсе не хотелось позволять нацистам увидеть себя слабым и уязвимым. Что бы они ни сотворили с ним и его семьей, он будет смеяться им в лицо, потому что Хершель Айзенберг не из тех, кто умоляет и стоит на коленях. Мольбы все равно ничем не помогут.

И снова поезд резко остановился. Люди попадали вперед. Какая-то женщина закричала. Но охранники не обратили на нее внимания. Наоми проснулась и схватила Хершеля за руку.

– Где мы? Что происходит?

– Ничего, – ответил он спокойно, хотя сам не верил своим словам. – Все в порядке. Мы просто притормозили на несколько минут. Скоро снова поедем. Спи.

Она послушалась его.

Хершель не мог сказать, сколько он простоял так, потея и прокручивая все те же тревожные мысли у себя в голове. Часы летели. Он понял, что наступила ночь, когда солнце скрылось.

Большинство людей в вагоне спали, но Хершель был начеку. Он чувствовал – что-то происходит. Он очень устал, но не мог ослабить бдительность и задремать. «Эти грязные нацисты не одержат верха надо мной. Я не засну и буду настороже». Он по-прежнему злился на себя за то, что поверил в ложь, которую скормили им немцы – что поезд повезет их в лучшее место и поездка будет удобной и безопасной. Хершель бросил короткий взгляд на Наоми. Она тихо спала. «Хорошо, что, по крайней мере пока, она успокоилась». В вагоне царила странная тишина. Ребенок умер, и его нескончаемый плач прекратился. От этой мысли Хершелю стало грустно. Ни один из пассажиров не храпел, не испускал газов и не кашлял. Казалось, все они мертвы и его окружают призраки. Потом завыл ветер, где-то на улице ухнула сова. На мгновение Хершель смежил веки и тут услышал голоса двоих охранников. Они переговаривались сразу за стенкой вагона. Хотя разговор шел по-немецки, он все понимал, потому что не только учил немецкий на юридическом факультете, но еще и знал идиш, а эти два языка очень похожи.

– Я понимаю, что они всего лишь крысы. Но мне все равно немного их жаль, – обращался один охранник к другому.

– Ты серьезно? Они ведь даже не люди. Мы знаем, что это так. Они – просто пятно на нашей отчизне. И они убили Христа.

– Но я не могу представить, что их всех казнят. Ты видел, сколько народу мы загрузили в транспорт?

– Да, видел. И в конце недели все они будут мертвы. Не будут больше топтать нашу землю. Однажды весь мир будет нас благодарить, что мы избавили его от евреев.

– Но там же женщины и дети! Мы будем убивать маленьких детей. Меня тошнит от одной мысли…

– Рольф, ты говоришь как слабак или глупец. Прошу, больше никому не рассказывай об этом. Я твой друг. Мы знакомы с самого детства. Я никому тебя не выдам. Не скажу, что тебя посещают такие предательские мысли. Но следи за тем, чтобы о них не прознали другие охранники. Если судить по твоим словам, ты не годишься для этой работы. И уж поверь, другие на тебя донесут. Тут все жаждут признания. Сдав тебя, они могут получить повышение. Им плевать, что будет с тобой.

– Наверное, ты прав, Берт.

– Конечно, я прав. Держи рот на замке и никому не рассказывай, что жалеешь этих евреев. Неважно, кто там – женщины, дети или нет. Они все жиды. Ариец должен был сильным. Ты должен был затвердить это, еще когда мы были в гитлерюгенде.

– Я старюсь быть сильным.

– Старайся лучше, потому что от этого зависит твоя карьера, а может, и жизнь, – сказал Берт.

Хершель протолкнулся сквозь толпу спящих тел и выглянул через щелку в двери вагона. Он увидел, как один из охранников уходит. Второй остался у вагона и, запрокинув голову, смотрел на звезды.

Хершель попытался подать ему сигнал – тихо, чтобы никого не разбудить.

– Пст! Я хочу тебе кое-что сказать. Ты будешь рад это услышать, – прошептал он.

Охранник повернулся и посмотрел на Хершеля. Их глаза встретились через щели между досок.

– Подойди ближе, чтобы лучше слышать, – позвал Хершель.

Рольф осторожно подкрался к двери.

– Все хорошо. Тебе ничего не грозит. Ты же видишь, мне до тебя не добраться. Я не смогу вылезти отсюда, даже если захочу – мы надежно заперты в вагоне. Подойди еще поближе, я должен тебе кое-что сказать, – заговорщицким шепотом произнес Хершель.

Рольф приблизился еще немного.

– Что ты мне хочешь сказать? – настороженно спросил он.

– У меня к тебе предложение.

– Ты не в том положении, чтобы что-то мне предлагать.

– Может, оно и так. А может, и нет, – прошептал Хершель. Он сильно нервничал. «Все может пойти не так и сработать против меня. Но я должен попытаться».

– В мой прошлой жизни, до Варшавского гетто, я был успешным адвокатом и очень богатым человеком.

– И какой мне с этого прок?

– А я тебе сейчас скажу. Видишь ли, перед тем как меня арестовали, я припрятал бриллиант на четыре карата. Никто о нем не знает. Он бело-голубой, чистейшей воды. Идеальный камень. Стоит кучу денег. Если заполучишь его, сможешь бросить работу. Купишь себе где-нибудь хороший дом и заживешь в свое удовольствие.

– И как мне его заполучить? – поинтересовался Рольф. – Что, ты мне скажешь, где он лежит?

– Я хочу, чтобы ты отпустил меня и мою жену. Освободи нас, чтобы мы смогли сбежать в лес и попробовали там выжить. Нам понадобится запас еды и воды на два дня.

– Вот еще! Если я отпущу вас обоих, какая гарантия, что бриллиант достанется мне? Когда я за ним приду, вы с женой будете уже далеко.

– Ладно. Тогда как насчет такого, – сказал Хершель и откашлялся. «Я пожертвую жизнью ради нее. Она этого заслуживает за то, что столько лет мирилась со мной», – печально подумал он. – Тогда просто отпусти мою жену. Дай ей воды и продуктов на два дня, и я скажу тебе, где искать бриллиант. Меня можешь оставить в заложниках. Если окажется, что я солгал, можешь меня убить.

– Ты в любом случае скажешь мне, где камень, или я убью тебя прямо сейчас.

– Я слышал, как ты разговаривал с товарищем. Вы планируете убить нас в любом случае, когда мы приедем на место. Если ты убьешь меня и жену, что тебе достанется? Только наши трупы. Если не согласишься на мои условия, бриллианта тебе не видать.

– Интересная мысль.

– Да, безупречный бело-голубой бриллиант, который стоит кучу денег. Огромную кучу.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь?

– Так ведь я останусь у тебя в заложниках. Можешь подвергнуть меня пытке, если окажется, что я солгал. Как думаешь, мне очень хочется помучиться под пытками? Вовсе нет. Когда бриллиант будет у тебя, я смогу рассчитывать на твою благодарность и на последующее освобождение. Но пока я прошу только отпустить мою жену.

– Зачем же ты спрятал бриллиант, если знал, что вас переправляют в гетто в Варшаве?

– Я собирался как-нибудь сбежать из гетто и вернуться за ним. Я дам тебе подсказку. Я его спрятал у себя в конторе. Если будешь знать, где искать, ты без труда его отыщешь. И он будет твоим. Целиком и полностью.

Хершель проработал адвокатом достаточно, чтобы знать, как выиграть в споре. Он заметил, как глаза Рольфа алчно сверкнули, и выдохнул с облегчением. «Скорее всего, я умру. Но, по крайней мере, я выручу Наоми». Хершель знал, какая сила таится в молчании. Больше он не сказал ни слова. Жизнь Наоми висела на волоске, пока он, дрожа, ждал, что ответит охранник. Ему вспомнились слова его любимого университетского профессора: «Молчание – ваш сильнейший аргумент в переговорах».

Прошло несколько секунд, и наконец Рольф откликнулся.

– Думаю, я смогу это устроить. Но, если я узнаю, что ты мне наврал, еврей, ты пожалеешь, что со мной связался. Ты понял?

– Конечно.

– И… так сказать, чтобы подсластить пилюлю, я тебе тоже кое-что предлагаю.

– Да?

– Я отпущу твою жену прямо сейчас. И если ты говоришь правду и я найду камень, то и тебя тоже отпущу, как только он окажется в моих руках.