В школе Мила училась лучше всех. Не просто старание – яростное, отчаянное желание доказать, что она не «дочь врага народа», что она достойная советская школьница. Отличница, активистка, комсомолка. Учителя хвалили, ставили в пример. А одноклассники сторонились – словно боялись заразиться тенью родительской судьбы.

Когда пришло время поступать в институт, Мила выбрала литературу. С детства любила книги – те немногие, что остались после ареста родителей. «Анна Каренина», «Война и мир», томик Блока с пожелтевшими страницами… В книгах был другой мир – где люди могли любить, страдать, совершать ошибки и получать прощение.

В Литературный институт поступить оказалось неожиданно легко. Позже она поняла: её взяли именно из-за происхождения – дочь «врагов народа» на хорошем счету в престижном вузе была отличной иллюстрацией справедливости советской системы. «Мы не держим зла на детей за ошибки родителей», – сказал секретарь приёмной комиссии, ставя печать в экзаменационный лист.

Мила сидела на полу, прижавшись спиной к двери. Щека горела от удара, а в груди разрасталась пустота – холодная, гулкая. За окном начинал сереть январский рассвет, в голове кружились обрывки воспоминаний, возвращая к началу – к тому вечеру в литературном салоне, когда Константин Кривошеин впервые заметил её среди других студенток.

Мила закрыла глаза. Отчётливо возник тот октябрьский вечер – литературные чтения в доме на Поварской, куда её пригласила преподавательница критики. «Там будут нужные люди, Файман. Заведёшь полезные знакомства. В нашем деле без связей никуда».

Тогда она надела лучшее – тёмно-синее платье с белым воротничком, единственные тонкие чулки и туфли, купленные на стипендию. Потратила час на причёску, уложив тёмные волосы в скромную, но элегантную волну. И всё равно чувствовала себя нищенкой среди лощёных мужчин в дорогих костюмах и женщин с уверенными голосами.

Она стояла у стены, сжимая стакан с разбавленным вином, когда подошёл Кривошеин – грузный мужчина с удивительно лёгкими движениями. Седеющие волосы аккуратно зачёсаны назад, под глазами мешки, взгляд цепкий, оценивающий.

– Вы, должно быть, та самая Мила Файман, – произнёс он, и голос, глубокий, с мягкими модуляциями, заставил её внутренне напрячься. – Ирина Степановна говорила о вас. Очень хвалила ваше эссе о Блоке.

Мила почувствовала, как к щекам приливает кровь. Её работу заметили? О ней говорили?

– Благодарю вас, Константин Кириллович, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Для меня большая честь…

– Оставьте формальности, – он небрежно махнул рукой, на которой блеснул массивный перстень с тёмным камнем. – В литературе все равны – и маститые, и начинающие. Только талант имеет значение.

Он заговорил о Блоке, о символистах, об их влиянии на современную советскую поэзию. Говорил умно, с неожиданными поворотами мысли, которые заставляли Милу забыть о своей неловкости, о дешёвом платье, о тесных туфлях. Она поддержала разговор – сначала осторожно, потом всё увереннее, забывшись в обсуждении любимой темы.

Кривошеин слушал внимательно, с той особой сосредоточенностью, которая льстит собеседнику. Задавал вопросы, спорил, соглашался. И вдруг сказал:

– У меня на столе сейчас рукопись нового поэтического сборника. Редактор из «Советского писателя» просил высказать мнение. Мне бы хотелось узнать и ваше – свежий взгляд, непредвзятый… Не хотите ли заглянуть на приватное чтение? Скажем, в пятницу вечером?

Милу обдало жаром. Приглашение от самого Кривошеина! Известный драматург, член редколлегии, человек, чьё слово могло решить судьбу любой рукописи… Настоящий шанс показать себя.

– С удовольствием, Константин Кириллович, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Отлично! – улыбка стала шире, обнажив крупные зубы с золотой коронкой за верхним клыком. – Я пришлю за вами машину.

Дальше вечер пошёл как в тумане. Мила помнила только, как оживлённо говорила с гостями, декламировала свои стихи, пила ещё вина и смеялась громче обычного – всё под внимательным взглядом Кривошеина, который наблюдал издали, будто оценивая приобретение.

Вспоминая тот вечер сейчас, на холодном полу своей комнаты, Мила чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Какой наивной она была! Как легко повелась на примитивную лесть, на обещание признания.

Пятница наступила быстрее, чем ожидалось. Студентка нервно собиралась, выбирала между двумя лучшими блузками – белой с кружевным воротничком или строгой серой с жемчужными пуговицами. Выбрала серую – казалась солиднее. Надела с ней тёмную юбку, единственные шерстяные чулки и те же туфли – других не было. Волосы собрала в тугой пучок на затылке.

Чёрная «Победа» ждала у подъезда ровно в семь. Соседи провожали Милу любопытными взглядами – не каждый день за студенткой присылают машину. Она шла по коридору с гордо поднятой головой, словно такое случалось с ней каждый день.

– К министру культуры едешь, что ли? – с ехидцей спросила Клавдия Петровна, караулившая у выхода из кухни.

– По литературным делам, – сухо ответила Мила, понимая, что завтра весь дом будет гудеть сплетнями.

Машина привезла её не на Поварскую, где находилась официальная квартира Кривошеина, а в район Чистых прудов. Тихий переулок, старинный дом с лепниной, массивная дверь. Водитель открыл дверцу и кивнул на подъезд:

– Третий этаж, квартира шестнадцать.

Мила поднималась по широкой лестнице, чувствуя, как сердце колотится от волнения. Сейчас она увидит неопубликованные стихи, услышит мнение мэтра, сможет показать свою эрудицию. Может быть, он даже познакомит её с автором или редактором…

Звонок прозвучал мелодичной трелью. Дверь открылась почти сразу, словно Кривошеин ждал за ней. Он улыбался – радушно, тепло, с оттенком лёгкого лукавства.

– Мила, проходите! – он посторонился, пропуская её в квартиру. – Я так рад, что вы смогли прийти.

Квартира поразила размерами и обстановкой – огромная гостиная с антикварной мебелью, картины в тяжёлых рамах, хрустальные люстры. В углу стоял радиоприёмник «Рига», из которого лилась негромкая музыка – кажется, Чайковский. На низком столике были разложены рукописи – белые листы, исписанные аккуратным почерком.

– Располагайтесь, – Кривошеин указал на глубокое кресло. – Хотите чего-нибудь? Чай? Коньяк?

– Чай, если можно, – ответила Мила, опускаясь в кресло.

– Мы отметим знакомство шампанским, – объявил он тоном, не терпящим возражений. – Настоящее, французское. Привёз Илья Эренбург из Парижа.

Шампанское было налито в высокие хрустальные бокалы. Мила сделала первый глоток – сухой, с лёгкой горчинкой, совсем не такой, как у советского шампанского на выпускном.

– Нравится? – спросил Кривошеин, наблюдая за её реакцией.

– Необычное, – честно ответила она. – Я не большой знаток…

– Приобретёте вкус, – уверенно сказал он. – У вас всё впереди.

Они говорили о литературе, о новых веяниях, о возможной «оттепели» после смерти Сталина. Кривошеин был блестящим собеседником – эрудированным, остроумным, с неожиданными суждениями. Мила незаметно выпила второй бокал, потом третий.

С третьего бокала что-то изменилось. Мила почувствовала странную тяжесть в конечностях, предметы начали терять чёткость. Голос Кривошеина доносился сквозь вату, свет люстры расплывался мерцающими пятнами.

– Что… со мной? – пробормотала она, пытаясь сфокусировать взгляд.

Кривошеин улыбался. Но теперь улыбка казалась хищной, от неё веяло холодом.

– Не беспокойтесь, Милочка, – сказал он, и голос эхом отдавался в голове. – Это нормальная реакция. Скоро вам станет хорошо.

Она попыталась встать, но ноги не слушались. Комната кружилась. Мила схватилась за подлокотники кресла, пытаясь удержаться в реальности.

– Я хочу… домой, – выговорила она, с трудом шевеля губами.

– Конечно, – сказал Кривошеин, приближаясь. – Скоро поедете домой. Но сначала нам нужно познакомиться поближе. Вы ведь хотите работать в литературе? Хотите, чтобы ваши стихи печатали?

Его лицо расплывалось перед глазами, но слова оставались отчётливыми, проникая прямо в сознание. Мила чувствовала, как её поднимают с кресла, ведут куда-то – в другую комнату, полутёмную, с огромной кроватью.

– Нет, – прошептала она, понимая, что происходит что-то страшное, непоправимое.

Но её слабые протесты не достигали слуха Кривошеина. Или он не хотел их слышать. Его руки – большие, с цепкими пальцами – расстёгивали пуговицы на блузке. Одну за другой, не торопясь.

– Какая милая блузка, – приговаривал он, стягивая серую ткань с плеч. – Строгая студентка, отличница… А под ней – молодое тело.

Мила пыталась сопротивляться, но руки и ноги не слушались. Она словно наблюдала за происходящим со стороны, запертая в собственном теле. Сознание то прояснялось, то погружалось в туман – и этот ритм был самым страшным: в моменты ясности она отчётливо понимала, что с ней происходит.

Блузка полетела на пол. За ней – юбка. Кривошеин расстегнул пуговицу и молнию сбоку, придерживая Милу одной рукой. Тяжёлая шерстяная ткань соскользнула по бёдрам. Девушка покачнулась, голова запрокинулась, глаза оставались полузакрытыми. Кривошеин удерживал её, разглядывая простой белый бюстгальтер, хлопковые трусики, пояс для чулок.

– Советская невинность, – хмыкнул он, обходя её по кругу. – Такая трогательная.

Пальцы расстегнули застёжки на спине. Лифчик соскользнул, обнажив девичью грудь с розовыми сосками. Кривошеин провёл пальцами по обнажённой коже.

– У тебя красивое тело, Мила, – сказал он, переходя на «ты». – Не такое эффектное, как у опытных женщин, но в этом и прелесть юности.

Пальцы скользнули под резинку трусиков, оттягивая, а затем отпуская – резинка щёлкнула по коже. Мила вздрогнула.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Не надо…

– Надо, Милочка, надо, – ласково возразил Кривошеин. – Это необходимая часть твоего литературного образования. Ты должна узнать жизнь во всех её проявлениях. Как писать о страсти, не испытав её?

Он расстегнул пояс для чулок и снял. Затем медленно скатал чулок на левой ноге, от бедра к щиколотке, задерживаясь пальцами на каждом сантиметре кожи. Потом – с правой. Всё это время он что-то говорил тихим, вкрадчивым голосом, словно читал лекцию.

Последними слетели трусики. Кривошеин стянул их одним резким движением, заставив Милу покачнуться. Если бы не рука, удерживающая за плечо, она бы упала.

Теперь она стояла перед ним обнажённая – худенькая девушка с узкими бёдрами и тонкими щиколотками. Кривошеин отступил на шаг, окидывая её оценивающим взглядом. В глазах плескалось удовлетворение и что-то ещё – торжество хищника, загнавшего добычу.

Следующее, что помнила Мила – как лежит на спине, на огромной кровати. Потолок над головой плывёт, расплываясь в сероватое пятно. Грузное тело Кривошеина нависает над ней, закрывая свет.

Она чувствовала всё. Горячее, прерывистое дыхание, пахнущее коньяком и табаком. Тяжесть чужого тела – грузного, с мягким животом и жёсткими волосами на груди, которые царапали кожу. Влажные, жадные руки, блуждающие по телу. И вторжение – безжалостное, неотвратимое.

Сквозь дурман прорвалась острая, резкая боль. Мила слабо вскрикнула, пытаясь сжать ноги, но они не слушались. Тело оставалось безвольным, податливым.

Кривошеин издал гортанный звук – что-то среднее между стоном и смешком. Дыхание стало прерывистым, глаза полузакрыты.

– Никто до меня, – прошептал он с торжеством. – Как я и предполагал.

Его тело опускалось и поднималось в механическом ритме, каждое движение вдавливало её глубже в постель. Боль пульсировала в такт. Мила закрыла глаза, пытаясь отделить сознание от тела, спрятаться где-то глубоко внутри себя.

Но реальность прорывалась – через боль, через тяжесть чужого тела, через запах пота и одеколона. По щекам текли слёзы, но она не могла поднять руку, чтобы их вытереть.