Владимир Василенко: Сайберия. Атаман

Глава 1

Каждый раз, возвращаясь из похода в Сайберию, я много недель не могу прийти в себя. Там, на востоке – будто другая планета, живущая по своим жестоким, порой жутким законам. И больше всего меня поражает даже не та пропасть, что пролегает между этой стылой тайгой и миром людей. А то, насколько тонка грань между этими реальностями. Ведь порой всего в паре дней пути от обжитых мест может встретиться нечто ужасающее, чуждое, потустороннее. А там, дальше, в краю вечного холода, таится кромешное, безжалостное зло, которое когда-нибудь, уверен, поглотит весь мир.

А люди… Люди живут своей жизнью, беспечно копошатся в своих городах. Их заботы после того, что я видел, кажутся такими смешными и мелочными. Порой мне думается, что у человечества вообще нет шансов. Мы – будто муравьи, что живут под уже занесённым на ними камнем. И даже не подозревают, что всё может закончиться в один миг.

Из путевых дневников князя Аскольда Василевского

Старожилы говорят – такой ранней и холодной зимы в Томске давненько не бывало. Снег и первые ночные заморозки случались в этом году уже в конце сентября. А к концу октября ударили настоящие морозы, и с тех пор, кажется, только нарастали. Следом к ним добавились метели, порой парализующие весь город напрочь до тех пор, пока ветер не утихнет и на улицу не выберутся бригады с лопатами – расчищать снежные заносы хотя бы с главных улиц.

Снегу за одну ночь могло навалить столько, что не пройти, не проехать. Флигель Демьяна уже дважды заносило почти под крышу, так что по утрам старый волк едва пробивался наружу сквозь плотный сугроб. Даже дверь перевесил, чтобы открывалась вовнутрь. В особняк он, несмотря на все уговоры, так и не перебрался, хотя столовался вместе с остальными.

Тяжелее всего свою первую русскую зиму переживал, конечно, Полиньяк. Каждое утро, высовывая нос на улицу, он в очередной раз искренне удивлялся и оглашал двор длинными ругательными тирадами на смеси языков.

– Bordel de merde! Охренеть! Это же не просто холодно, это… больно! Кому вообще пришло в голову строить здесь город?! Absurde!

Варя связала ему толстенный пуховый шарф такой длины, что им можно было замотаться целиком, как мумия. Но даже он не спасал беднягу француза. Укутывая шею и нижнюю часть лица шарфом, нахлобучив по самые брови пышную меховую шапку с вислыми ушами, засунув руки в варежках в карманы длинного овчинного тулупа, он всё равно отчаянно мёрз. По улице передвигался исключительно трусцой, сгорбившись и втягивая голову в плечи, и выглядело это со стороны весьма потешно. Ещё и первое время мучился со своими очками – круглые стёклышки на морозе быстро покрывались изморозью от дыхания.

От последней напасти мне удалось его избавить – вылечив, наконец, от близорукости. Это было для меня в новинку – более тонкая работа, чем останавливать кровотечения и сращивать сломанные кости. Но прошло даже проще и лучше, чем я ожидал. А уж как Полиньяк был счастлив – это и словами не передать. Первые несколько дней восторгался, как ребёнок.

– А что, так можно было?! Что же ты раньше молчал, Богдан, что так умеешь!

– Так для меня это тоже в первый раз, Жак. Я ведь только учусь.

Вообще, если не принимать во внимание постоянное ворчание, француз держался молодцом. Даже специально старался проводить побольше времени на улице, чтобы понемногу привыкать к морозу.

– Там, в Сайберии, наверняка будет ещё хуже! – говорил он. И был чертовски прав.

Все наши дела и помыслы в последние месяцы были посвящены исключительно подготовке к грядущей экспедиции. Мы даже на обычные занятия в институт не ходили – занимались по особой программе. А суровая зима, действительно, помогала хотя бы в общих чертах представить, что нас ждёт.

В декабре морозы уже стали настолько привычным делом, что любой выход на улицу был похож на сборы космонавтов – облачаешься в тяжёлые меховые унты, поверх обычных штанов надеваешь утеплённые, сверху – тулуп до колен, шарф, шапку, толстые варежки. У местных даже поговорка есть – «сибиряк – это не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается». Многие даже вставляют в специальные карманы в одежде небольшие куски жар-камня, обернутого в негорючий материал.

Передвигаться по улице приходилось короткими перебежками – уже через пару минут на открытом воздухе лицо немело, ресницы и брови покрывались инеем. А если неосторожно схватиться голой ладонью за какую-нибудь железяку – она обжигала не хуже кипятка. Ещё и прилипнуть можно было, если кожа влажная. К слову, теперь я понял, почему на всех входных дверях в городе ручки исключительно деревянные.

Сам я, правда, переносил холод относительно легко, особенно под Аспектом Исцеления. Даже лицо редко шарфом заматывал, и щеголял в лёгком меховом пальто. Но вполне понимал обычных смертных – столбик термометра уже неделями стабильно показывал минус тридцать, а ночами частенько давило и ниже сорока. Пару раз даже минус пятьдесят ловил. И вот это было действительно больно.

Полиньяка все эти экстремальные морозы, наоборот, вдохновляли на разные эксперименты. Он то проверял, за сколько времени замёрзнет вода в кружке, оставленная на крыльце. То выносил на мороз закупоренные бутылки с жидкостью, делая ставки – лопнет ли само стекло, или лёд просто выдавит пробку. Пару раз мы даже выходили на мороз с чашками кипятка и выплёскивали его в воздух. До земли долетали уже не капли, а кристаллики льда.

Удивительнее всего было то, что Томск, несмотря на морозы, продолжал жить своей обычной жизнью. По скрипучему снегу сновали туда-сюда извозчики, сменившие коляски на сани. Лязгая по рельсам заиндевевшими колёсами, курсировали трамваи с эмберитовыми двигателями. Гимназисты и студенты каждое утро весёлыми стайками спешили на занятия. А ближе к Рождеству город и вовсе расцвел в предвкушении праздника. Все здания, вывески и даже фонарные столбы обросли пёстрыми гирляндами, на главной площади появилась исполинская ёлка, украшенная золочёными игрушками.

В моём прежнем мире Рождество тоже было заметным праздником, но здесь оно и вовсе было главным событием года и не ограничивалось одним днём. Томск готовился к Святкам – целой череде празднеств недели на две, от Рождества до Крещения. В домах побогаче анонсировали рождественские балы и маскарады, простой люд готовился к ярмаркам и шумным уличным гуляньям. Да-да, мороз под сорок – совсем не повод отказываться от катаний с ледяных горок, лазанья на столб за сапогами и прочих традиционных забав.

Ну и, конечно, как же без подарков? Здесь эта традиция приобрела какие-то вселенские масштабы. Подарки дарили не только внутри семьи, но и соседям, родственникам, сослуживцам. На главной площади и вовсе стояли ларьки, где от имени губернатора детворе бесплатно раздавались пряники и петушки на палочках.

Несмотря на очень плотный график подготовки к экспедиции, рождественская суета не миновала и нашу компанию. На само Рождество мы устроили полноценный званый ужин, собрав в фамильном особняке Василевских всех, кто за последнее время стал мне близок.

Народу набралось не так уж и мало, так что разместиться мы решили в Петровом зале в левом крыле усадьбы.

Это место и само по себе было настоящим украшением дома, ничуть не хуже бальных залов в резиденции губернатора. А уж в сочетании с праздничным убранством и вовсе смотрелось сказочно. Особенно впечатляла пышная четырёхметровая ёлка с необычного окраса иглами – голубовато-зелёными, с белыми кончиками. Её откуда-то приволокли Колывановы. Дерево было явно не простым – даже сейчас оно так и светилось изнутри остаточной эдрой и источало дурманящий хвойный аромат.

Наверное, впервые за десятки лет пригодился большой общий стол – длиннющий и широкий, как корабельный трап, изготовленный из какой-то редкой изменённой древесины с живописными разводами. Даже скатерть на него стелить не стали, тем более что не нашли подходящей. Обошлись расшитыми салфетками напротив каждого гостя. Тем более что стол был такой широкий, что до его средней трети можно было дотянуться, только встав в полный рост. В середине мы расставили по всей длине светильники, вазы с еловыми ветками, растянули гирлянды с кусочками раскрашенного солнечного эмберита.

Еды, впрочем, тоже хватало, и я даже поначалу засомневался, что мы всё осилим. Кухарки расстарались – запечённые гуси с яблоками, пироги со всевозможными начинками, икра, мясные закуски, грибы и соленья, засахаренные орехи, пряники, цукаты, пирожные – да я, пожалуй, даже названий у половины блюд не знал.

Из спиртного я почему-то ожидал шампанского – возможно, какой-то выверт памяти из прошлой жизни. Но здесь, под морозным боком Сайберии, вино вообще не особо жаловали и предпочитали напитки покрепче. В хрустальных графинах с впаянной в донце слезой ледяного эмберита стояла в основном водка – либо в чистом виде, либо в формате травяных или ягодных настоек, разновидностей который было какое-то неимоверное количество. За отдельным столиком ближе к выходу высилась целая гора конфет и прочих сладостей – специально для ребятишек, что с самого утра забегали колядовать, многие уже не по первому кругу.

Все, конечно, принарядились и выглядели торжественно и немного необычно. Окидывая взглядом гостей, я невольно улыбался, предаваясь воспоминаниям.

Пожалуй, совсем не изменился за последние месяцы только Кабанов-младший, он же Боцман, преподаватель Основ выживания и ориентирования на местности из Горного института. Он даже сейчас был в своем потрёпанном военном мундире без знаков отличия и кожаной портупее с офицерским планшетом на поясе. И сидел с такой ровной спиной, будто его к спинке стула приклеили.

Мы с Борисом Георгиевичем в последнее время общаемся очень плотно, и не только в рамках особой учебной программы. Боцман покинул университет и записался добровольцем в Особый экспедиционный корпус Священной дружины, учреждённый императором в ходе того памятного осеннего визита в Томск.

Я был рад, что он с нами – опыта и знаний ему не занимать. Да и, несмотря на возраст, он ещё вполне крепок здоровьем, и тяготы грядущей затяжной экспедиции ему не страшны. Наоборот, он рьяно ухватился за эту возможность проявить себя, и довольно быстро вошёл в состав нашего главного штаба.

Главой Экспедиционного корпуса был Путилин, но сам он часто подчёркивал, что это только формальность, значимая, по большей части, на подготовительном этапе. И в штаб к себе старался подтягивать людей бывалых, не понаслышке знакомых с Сайберией. Так что Кабанова-младшего взял с радостью.

Сам Путилин сейчас сидел по правую руку от меня, с расчёсанными и напомаженными бакенбардами, в чёрном парадном кителе с восточными мотивами. На груди его поблескивало единственное украшение – золотой символ Священной дружины. Вообще, у Аркадия Францевича было полно разных орденов и медалей, в том числе врученных лично императором Романовым. Но все они пылились в его кабинете, и я ни разу не видел, чтобы он надевал их.

Рядом с ним, склонив голову к его плечу и что-то нашёптывая ему на ухо, сидела Лебедева, медичка из Томского университета. Впрочем, тоже бывшая, поскольку пост свой она тоже покинула и записалась в Корпус. Правда, ей, наоборот, пришлось преодолеть сопротивление Путилина – тот долго отговаривал Лилию Николаевну, ссылаясь на всяческие трудности и опасности. Но в итоге сдался – отпускать его одного она категорически отказывалась. Да и, в конце концов, Одарённая целительница в экспедиции всегда к месту.

Дама сердца Путилина сегодня была в нежно-голубом атласном платье с накинутой на плечи кружевной белой шалью, в её светлых локонах мягко поблескивали жемчужные заколки в виде снежинок. Выглядела она в этом наряде как-то по-особенному очаровательно. На них двоих вообще было приятно взглянуть.