Он попытался подняться снова. Упал. И на его лице промелькнула эмоция, которую я не ожидала увидеть: страх.

Врач вбежал в палату, замахал руками, заговорил громко и медленно, каждое слово произнося так, словно обращался к ребёнку или к человеку с тяжёлой контузией. Сэр, вы в больнице, вы в безопасности, понимаете?

Мужчина медленно повернул голову. Посмотрел на врача. И даже через экран, даже через размытые пиксели камеры, я почувствовала это.

Взгляд хищника на добычу. Монарха на слуг. Существа, стоящего настолько выше остальных, что слова врача казались жалким писком насекомого. Воздух в палате словно сгустился. Врач отступил на шаг, инстинктивно, не понимая почему.

Мужчина произнёс что-то – одно короткое слово. Каждый слог звучал как удар молота. Тишина. Затем он снова попытался встать – и медсёстры навалились на него всей толпой, с трудом усадив обратно на кровать.

Он перестал сопротивляться. Застыл. И медленно, очень медленно, поднял руки перед собой.

Я наклонилась ближе к экрану, не отрываясь.

Он смотрел на свои ладони так, словно видел их впервые в жизни. Поворачивал их то одной, то другой стороной. Растопыривал пальцы. Сжимал в кулаки. Разжимал. Движения были странными – слишком плавными, слишком точными, как будто каждый жест имел значение. Как будто он привык, что его руки делают больше, чем просто двигаются.

Затем он коснулся своего лица – медленно, осторожно провёл пальцами по скулам, по линии челюсти, по губам. Застыл.

Лицо его исказилось. Недоумение. Медленное, нарастающее осознание чего-то неправильного.

Руки метнулись к ушам.

Он коснулся их кончиками пальцев. Провёл по краю. Снова. И снова. Словно искал что-то, чего там больше не было. Дыхание участилось. Пальцы задрожали. Он провёл ими по ушам ещё раз – отчаянно, почти агрессивно, – и его лицо исказилось от чистого, неподдельного ужаса.

Он прошептал одно слово – тихо, надломленно:

– Эйлиан…

Затем резко вскинул руки перед собой.

Пальцы сложились в странный жест – сложный, точный, явно имеющий значение. Движение было текучим, почти танцующим, словно он делал это тысячу раз. Он щёлкнул пальцами. Раз. Два. Замер, ожидая. Ничего не произошло.

Я смотрела, не моргая, записывая каждую секунду.

Он повторил жест. Быстрее. Отчаяннее. Пальцы танцевали в воздухе, складываясь в узоры, которые явно что-то значили. Губы шептали слова на том певучем языке – быстро, лихорадочно, как молитву. Как заклинание. Щелчок. Жест. Толчок ладонью вперёд, словно он пытался раздвинуть невидимую завесу.

Снова ничего.

Он повторял движения снова и снова, всё более резкими, отчаянными. Руки дрожали. Лицо искажалось от непонимания и страха. Что бы он ни пытался сделать – оно не работало. И это открытие разрушало его на глазах.

Одна из медсестёр выдохнула, отступая: "Господи, что он делает?" Другая пробормотала что-то про галлюцинации, про бред после комы.

Но я видела его лицо. Видела осознание. Понимание. Это не был бред. Это было открытие.

Мужчина резко опустил руки. Посмотрел на них – долго, неотрывно. Затем снова коснулся ушей. И на его лице отразилась такая боль, такая глубокая, невыносимая потеря, что у меня перехватило дыхание.

Он прошептал – так тихо, что я едва расслышала даже с усиленным звуком:

– Тэлиа… тэлиа эн…

Врач рявкнул команду, и медсестра приготовила шприц. Седативное. Укол. Препарат вливается в вену. Мужчина дёрнулся, попытался оттолкнуть руку медсестры, но тело уже не слушалось. Мышцы размягчились. Веки отяжелели.

И в последний момент, прежде чем сознание покинуло его, он повернул голову. Посмотрел прямо в камеру. Прямо на меня.

Я замерла. Сердце остановилось.

Он не может меня видеть. Это просто совпадение. Он просто смотрит в ту сторону.

Но золотые глаза смотрели так, словно он знал. Словно видел меня сквозь экран, сквозь время, сквозь расстояние. И в них читалась мольба. Последняя надежда тонущего. Помоги.

Затем его глаза закрылись. Видео закончилось.

Я сидела, не в силах пошевелиться, уставившись в чёрный экран. Дыхание было рваным. Сердце колотилось. На коже мурашки.

Что за херня творится?

Я закрыла файл. Открыла медицинскую карту снова. Прокрутила вниз к разделу с особыми отметками. Там было написано: шрамы необычной формы на спине. Характер ран не соответствует известным видам оружия. Приложены фотографии.

Я кликнула. Фото загрузилось. И я застыла.

Его спина была изрезана шрамами – но не хаотично. Они складывались в узор. Симметричный. Сложный. Как руны. Как древние письмена, вырезанные в плоть. Каждая линия была слишком ровной, слишком точной, чтобы быть случайной. Кто-то намеренно это сделал. Кто-то пытал его. Медленно. Методично. Вырезая символы на коже.

***

Боль пришла во время обхода.

Доктор Пател – невысокая женщина с усталыми глазами и слишком яркой помадой – проверяла мою ногу, когда мир начал… смещаться. Сначала это было едва заметно: лёгкое головокружение, словно я слишком быстро встала. Потом – давление за глазами, тупое и навязчивое, как предчувствие мигрени.

А затем – звук.

Не совсем звук, если быть точной. Скорее ощущение звука. Как будто кто-то скрёб ногтями по самому краю моего сознания, там, где заканчивается реальность и начинается что-то другое. Шорох. Шёпот. Царапанье по границе миров, которой не должно существовать.

– Мисс Морроу? – Голос доктора Пател долетал откуда-то издалека, приглушённый, словно я слушала её через толщу воды. – Вы меня слышите?

Я моргнула, фокусируясь на её лице. Она нахмурилась, посветила мне в глаза маленьким фонариком. Яркий луч пронзил зрачок, и боль вспыхнула острее – как будто кто-то воткнул раскалённую иглу прямо в мозг.

– Зрачки в норме, – пробормотала она, убирая фонарик. – Но вы бледны. Тошнота? Головокружение?

– Нет, – я солгала, сжимая простыню так сильно, что костяшки побелели. – Просто не выспалась.

Она посмотрела на меня так, словно не верила ни единому слову, но устала спорить с пациентами, которые упорно отрицают очевидное.

– Попробуйте поспать после завтрака. И если симптомы усилятся – сразу зовите медсестру.

Я кивнула, не слушая. Потому что звук усиливался.

Шшшш-шшш-шшш…

Словно что-то огромное ползло по ту сторону стены, невидимое, голодное, почти здесь.

Доктор Пател вышла, и я осталась одна в палате, сжимая телефон в руке так сильно, что пластик скрипнул. На экране – прямая трансляция с камеры третьего этажа. Коридор. Дверь палаты №347. Охранник – грузный мужчина с лысиной и газетой на коленях – сидел на стуле напротив, время от времени зевая и потирая глаза.

Он не двигался уже два с половиной часа.

Ну же. Сходи в туалет. Выпей кофе. Хоть что-нибудь, чёрт возьми.

Звук нарастал – теперь это был не просто шёпот, а голоса. Множество. Сливающиеся в единый гул, полный злобы, голода и чего-то ещё. Чего-то древнего и жестокого.

Я зажмурилась, сжала виски пальцами.

Это стресс. Недосып. Слишком много дерьма случилось за последние сутки.

Но глубоко внутри – в той части меня, что всегда знала, когда ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, – что-то холодное и тяжёлое осело в желудке.

Это было не просто переутомление.

Что-то было не так.

***

Я дотянула до завтрака силой воли и двух таблеток ибупрофена.

Столовая была заполнена наполовину: несколько пациентов в халатах уныло ковыряли тосты, медсестра у раздачи разливала чай, телевизор в углу бубнил что-то про пробки на дорогах. Всё было обычным. Скучным. Безопасным.

Но звук не уходил.

Он пульсировал где-то на краю слуха, настойчивый и липкий, словно паутина, которую невозможно стряхнуть. Я пыталась его игнорировать, пыталась сосредоточиться на овсянке, которая превратилась в серую клейкую массу, но с каждой минутой гул становился громче. Ближе. Голоднее.

Тревога ползла по позвоночнику – медленная, вязкая, иррациональная.

Я швырнула ложку в тарелку, схватила телефон.

На экране охранник поднялся со стула. Потянулся. Сказал что-то в рацию.

И пошёл прочь по коридору.

Сердце ёкнуло.

Вот оно.

Я схватила костыли и поднялась так резко, что стул опрокинулся с грохотом. Несколько голов повернулись в мою сторону.

– Мисс Морроу? – Медсестра нахмурилась. – Вам нужна помощь?

– Нет. Всё нормально. Просто… туалет, – я выдавила из себя подобие улыбки и, не дожидаясь ответа, заковыляла к выходу.

Коридор встретил меня тишиной и слишком ярким светом люминесцентных ламп. Звук стих – но не ушёл. Он притаился где-то за углом сознания, выжидая, словно хищник, готовящийся к прыжку.

Я двинулась к лестнице, опираясь на костыли, каждый шаг отдавался тупой болью в сломанной ноге. Адреналин помогал – заглушал дискомфорт, затуманивал страх, превращал меня в то, чем я была лучше всего: в человека, идущего туда, куда не стоит идти, ради вещей, которых не стоит хотеть.

Классическая Кейт. Всегда выбирает самый идиотский путь.

Третий этаж был пуст. Коридор тянулся передо мной – длинный, стерильный, пахнущий антисептиком и чем-то ещё. Чем-то металлическим и острым, как кровь.

Я остановилась перед дверью палаты №347.

Сердце колотилось так сильно, что в ушах звенело. Ладони вспотели на рукоятках костылей. Здравый смысл – та его жалкая часть, что ещё оставалась – орал, чтобы я развернулась и ушла. Прямо сейчас.

Но я не ушла.

Потому что когда я закрывала глаза, я видела его. Золотые глаза, полные потерянности и боли. Руки, державшие меня так, словно я была единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Идиотка, – снова напомнил внутренний голос.

Я толкнула дверь.

***

Он сидел на кровати.

Спиной к стене, одна нога согнута в колене, другая свободно свисала. Правая рука была прикована наручником к спинке. Цепь длинная, давала свободу движения.

И он был голым.

Снова.

Снова, чёрт возьми.

Простыня небрежно прикрывала бёдра, но всё остальное – грудь, живот, руки – было открыто. Бронзовая кожа, чёткие линии мышц, шрамы на рёбрах и плечах. На левом предплечье я заметила родинку – маленькую, тёмную, чуть выше запястья. Почему-то эта деталь – такая человеческая, такая обычная – сделала его более реальным.

Я застыла в дверном проёме, уставившись.

Он медленно поднял голову.

И золотые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что воздух загустел.

В тусклом свете они светились. Не метафорически – буквально. Слабое мерцание, как у кошки. Золото с вкраплениями янтаря, расходящееся от зрачков тонкими лучами. Неестественно яркое.

Я видела много взглядов в своей жизни. Голодных. Злых. Отчаянных.