Машина дёргалась. Глохла. Взревела так громко, что я была уверена – мотор сейчас взорвётся.

– Мягче! – заорала я, когда мы чуть не врезались в мусорный бак. – Педаль нажимается МЯГЧЕ!

– Она не слушается! – рявкнул он в ответ, выкручивая руль. Машина резко свернула, шины взвизгнули. – Эта тварь живёт своей жизнью!

– Потому что ты давишь на газ, как будто пытаешься её убить!

– Может, я и пытаюсь! Она заслужила!

Я закрыла глаза, прижав ладонь ко лбу.

Я умру. Не от яда. От автокатастрофы, которую устроит бессмертный идиот.

Но постепенно – очень, очень постепенно – он начал понимать. Движения стали плавнее. Машина перестала дёргаться. Мы выехали на главную дорогу, и он даже умудрился влиться в поток, не вызвав аварию.

Я осторожно разжала пальцы на ручке.

– Неплохо, – призналась я. – Для первого раза.

Его губы изогнулись в довольной усмешке.

– Я же говорил. Грифоны куда сложнее.

Я фыркнула, но не стала спорить.

Город плыл за окном – тусклые огни, мокрые улицы, редкие прохожие под зонтами. Дождь барабанил по крыше машины, монотонный и успокаивающий. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза.

Боль пульсировала в плече – глубокая, жгучая, с каждым ударом сердца накатывающая сильнее. Чувствовала жар, растекающийся по руке, ползущий к груди. Тошнота подступила к горлу.

Не сейчас. Только не сейчас. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

– Кейт.

Голос Оберона вырвал меня из забытья.

Я открыла глаза. Мы остановились перед небольшим зданием – старый дом, переделанный под магазин. Вывеска над дверью: "Лунный свет и тени". Витрина затянута тёмными шторами. Внутри тускло мерцал свет.

– Мы здесь, – бросил он, глядя на меня. – Ты можешь идти?

Я кивнула, хотя голова кружилась.

– Конечно.

Он не поверил – я видела это в его взгляде. Но не стал спорить.

Мы вышли из машины. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвил. Я сделала шаг, пошатнулась. Оберон поймал меня за локоть – крепко, уверенно.

– Держись за меня, – приказал он.

– Ты сам едва стоишь на ногах, – возразила я, но рука всё равно легла на его плечо.

Мы дошли до двери вдвоём – не торопясь, опираясь друг на друга. Два раненых идиота, которые отказывались сдаваться.

Я толкнула дверь.

Колокольчик над входом звякнул – резко, пронзительно.

Внутри пахло травами. Сушёной лавандой, шалфеем, чем-то терпким и горьким, что щекотало ноздри. Полки тянулись вдоль стен, заставленные банками, бутылками, связками сушёных растений. Свечи мерцали в углах, отбрасывая танцующие тени на потолок.

И в центре, за прилавком, сидела женщина.

Пожилая – лет шестьдесят, может, больше. Седые волосы, заплетённые в толстую косу. Острые черты лица, глубокие морщины у глаз. Глаза – тёмные, почти чёрные, холодные, как зимний лёд.

Она подняла взгляд, когда мы вошли.

И застыла.

Видела, как что-то изменилось в её лице. Мышцы напряглись. Губы сжались в тонкую линию. Взгляд скользнул по мне – быстро, оценивающе – потом переместился на Оберона.

И остановился.

Безмолвие затянулось.

Женщина плавно поднялась со стула. Движения были осторожными, как у хищника, который оценивает угрозу.

– Нет, – сказала она. Голос был низким, хриплым, полным холодной ярости. – Убирайтесь. Сейчас же.

Я моргнула.

– Что? Мы только…

– Я сказала – убирайтесь! – Она шагнула вперёд, и воздух вокруг неё словно сгустился, стал тяжелее. – Я не обслуживаю фейри. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Оберон напрягся рядом со мной. Почувствовала, как его рука сжалась на моём плече.

– Мы пришли не для…

– Мне плевать, зачем вы пришли! – Её голос стал громче, резче. Глаза полыхнули яростью. – Ты – фейри. Я чувствую твою вонь за километр. Запах летнего двора. Запах лжи, крови и предательства. – Она сплюнула на пол. – Убирайся из моего дома.

Молчание упало, как топор.

Почувствовала, как Оберон окаменел рядом. Мышцы под моей рукой натянулись, как струны. Дыхание стало размеренным, контролируемым – слишком контролируемым.

– Послушайте, – я шагнула вперёд, оказываясь между ним и ведьмой. – Я понимаю, что у вас… история. Но мне нужна помощь. Меня укусил грим. – Я сдернула куртку с плеча, обнажая почерневшую, вздувшуюся рану. – Яд уже в крови. Если вы не поможете, я умру. Через день. Может, меньше.

Женщина посмотрела на рану. Видела, как её взгляд задержался на почерневшей коже, на тёмных венах, расходящихся от центра.

Что-то дрогнуло в её лице.

Потом снова окаменело.

– Не моя проблема, – бросила она холодно. – Ты связалась с фейри – сама виновата. Умри с ним. Может, хоть так мир станет чище.

Ярость вспыхнула во мне – горячая, ослепляющая.

– Да пошла ты! – рявкнула я, шагая вперёд. – Я не просила вязаться во всё это дерьмо! Я просто оказалась не в том месте не в то время! – Голос сорвался, задрожал. – Я не хочу умирать. Не так. Не от чёртова яда, который сжирает меня изнутри!

Молчание.

Женщина смотрела на меня – долго, пристально. Видела, как в её глазах боролись эмоции. Гнев. Презрение. И что-то ещё. Что-то похожее на… жалость?

– Пожалуйста, – прошептала я, и последние остатки гордости рухнули. – Я умоляю. Помогите мне. Мне всего двадцать пять. Я не хочу гнить заживо.

Безмолвие затянулось. Вечность.

Потом женщина выдохнула – долго, устало.

– Чёрт, – пробормотала она, потирая переносицу. – Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Она повернулась к полкам, начала доставать банки – быстро, резко, со злостью, которая читалась в каждом движении.

– Я помогу тебе, – бросила она через плечо. – Но не ему. – Она ткнула пальцем в сторону Оберона, не оборачиваясь. – Он остаётся за порогом. Если зайдёт хоть на шаг дальше – клянусь, я спущу на него всё, что у меня есть. А у меня, поверь, девочка, есть чем его угостить.

Я обернулась к Оберону.

Он стоял неподвижно, лицо окаменело. Янтарные глаза были холодными, пустыми. Но видела напряжение в скулах, в сжатых кулаках.

– Оберон… – начала я.

– Иди, – его голос был ровным, безэмоциональным. – Вылечись. Я подожду снаружи.

– Но…

– Иди, Кейт. – Он встретился со мной взглядом, и в золотых глазах мелькнуло что-то сырое, болезненное. – Ты нужна мне живой. Не мёртвой.

Что-то сжалось в груди.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он развернулся и вышел. Дверь за ним тихо захлопнулась. Колокольчик жалобно звякнул.

Морриган Блэквуд повернулась ко мне, держа в руках несколько банок и связку сушёных трав.

– Раздевайся, – приказала она. – До пояса. И садись вон туда. – Она указала на старое кресло в углу.

Я повиновалась – неловко стаскивая футболку. Холод обжёг кожу. Я опустилась в кресло, и старая кожа заскрипела подо мной.

Морриган подошла ближе, опустилась на колени рядом. Её пальцы – холодные, жёсткие – коснулись края раны, обвели почерневшую кожу.

– Обычная мазь не поможет, – выдохнула она, и в голосе звучала мрачная решимость. – Яд грима – это не просто отрава. Это проклятие. Живая тьма, которая пожирает плоть и душу. – Она посмотрела мне в глаза. – Его нужно выжечь. Вырвать. Заставить покинуть твоё тело.

Холод пробежал по позвоночнику.

– Как?

Она не ответила. Просто поднялась и начала расставлять свечи вокруг кресла – чёрные, толстые, пахнущие чем-то горьким и дымным. Зажгла их одну за другой. Пламя вспыхнуло – слишком ярко, слишком высоко, неестественного зеленоватого оттенка.

Потом достала нож.

Длинное изогнутое лезвие, покрытое рунами, которые пульсировали тусклым светом.

Моё сердце бешено забилось.

– Что ты собираешься делать? – Голос прозвучал выше, чем хотелось.

Морриган начала растирать травы в ступке – резко, яростно. Запах усилился, стал удушающим. Она добавила что-то тёмное и маслянистое из бутылки без этикетки. Жидкость зашипела, задымилась.

– Яд нужно вызвать, – объяснила она, не поднимая глаз. – Дать ему форму. Материализовать. А потом – вырезать.

Желудок свело.

– Ты… ты хочешь вырезать его из меня?

– Я хочу спасти тебе жизнь, девочка. – Её чёрные глаза впились в мои. – Но если ты слишком труслива, чтобы вынести боль – дверь вон там. Иди и сдохни в канаве. Мне всё равно.

Ярость вспыхнула, перекрывая страх.

– Делай, – прошипела я сквозь зубы. – Давай, старая карга. Делай своё дерьмо.

Её губы дрогнули – почти улыбка.

– Вот и хорошо.

Она обмакнула пальцы в дымящуюся пасту и нанесла её на рану.

Жжение началось мгновенно – острое, саднящее, как будто в плоть втирали битое стекло. Я зашипела, вцепилась в подлокотники.

Морриган начала шептать.

Слова были незнакомыми – древними, гортанными, полными силы, от которой воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым. Свечи вспыхнули ярче, пламя заплясало, отбрасывая безумные тени на стены.

И боль усилилась.

Не просто жжение. Это было… глубже. Словно что-то живое шевелилось под кожей, скребло когтями изнутри, пыталось вырваться. Я почувствовала, как яд отзывается на заклинание – пульсирует, извивается, борется.

– Что… что ты делаешь?! – задохнулась я.

– Вызываю его, – прошипела Морриган, не прерывая шёпота. – Заставляю проявиться.

Она подняла нож.

Лезвие сверкнуло в свете свечей.

И опустилось.

Резкий, точный разрез – прямо через центр раны.

Боль взорвалась.

Белая. Ослепляющая. Всепоглощающая.

Я закричала – долго, пронзительно, не в силах остановиться. Весь мир сжался до этой боли, до ощущения, будто меня режут, рвут, выворачивают наизнанку.

Из раны полезло что-то чёрное.

Видела это сквозь пелену слёз – тёмная, маслянистая субстанция, которая двигалась сама по себе. Извивалась. Как живая. Как змея, выползающая из плоти.

Тошнота накрыла волной.

Дверь с грохотом распахнулась.

Оберон.

Он ворвался в комнату – бледный, с безумным взглядом, пошатываясь, но движущийся с яростной решимостью. Морриган обернулась, начала что-то кричать, но он не слушал.

Он был рядом в секунду.

Его рука схватила мою – крепко, до боли. Пальцы сплелись с моими, сжались так, что я почувствовала каждую косточку, каждую мозоль.

– Я здесь, – выдохнул он хрипло, опускаясь на колени рядом. Янтарные глаза впились в мои – яркие, немигающие, полные чего-то сырого и отчаянного. – Я здесь, Кейт. Смотри на меня. Только на меня.

– Вон отсюда, фейри! – зарычала Морриган. – Ты всё испортишь!