Дима разделся, принял душ и лёг в постель. Он уснул быстро и ему приснился сон, что он разговаривает с человеком в белой одежде, который ему сказал: «Сын мой, я вижу, что ты хочешь познать тайну человеческой жизни. И ты её познаешь. Но тебе надо пройти весь путь, а ты прошёл только треть этого пути, поэтому совершенствуй свой разум и свою душу… Учись видеть то, что не видят другие, учись слышать то, что не слышат другие… Учись читать небесные знаки, которые пишет…», и здесь Дима проснулся, досадуя, что не расслышал всю фразу до конца. На часах было половина третьего ночи. Дима попытался снова заснуть и досмотреть удивительный сон. Он долго ворочался в постели и, наконец, уснул, но ему больше ничего не снилось. Утром он проснулся посвежевшим и помолодевшим, в отличном расположении духа.

Придя на работу, он попил чаю без сахара и сел писать свою диссертацию о том, как белые угнетают африканцев на юге Африки. Свежих идей у него не было, но было желание дописать эту чёртову диссертацию. «И я её допишу, чего бы мне этого ни стоило», – уговаривал себя Дима. Со страшным трудом, с полной отдачей сил, он написал один абзац, в котором рассказывалось об истории возникновения бантустанов (определенных мест на юге Африки, выделенных белыми для коренного африканского населения). После этого Дима написал второй абзац и уже начал писать третий, когда зазвонил телефон. Дима взял трубку.

– Привет старик! Что трубку не берешь? Что, обиделся, что ли, на меня?

– Да нет, просто занят был.

– Чем это ты занят? С Лялей, что ли, развлекаешься?

«Только он у нас занят, а Димке Глинскому занятому никак нельзя быть», – начал закипать Дима.

– Старик, тут пора платить за квартиру. С тебя, как ты помнишь, двадцать пять рублей. Желательно, чтобы ты завтра эти деньги мне передал. Ну вот, пока всё.

У Димы опять испортилось настроение: «Как завтра передать двадцать пять рублей Андрею, если дома шаром покати? Да вдобавок сегодня пятница, неприсутственный день. Значит, занять деньги не у кого». Дима отложил ручку: «Всё, сегодня больше я уже не смогу ничего написать. Надо опять доставать деньги… – посидел, подумал. – А съезжу ка я к своей матери… Давно её не навещал. Может, денег смогу у неё занять».

Дима позвонил матери. Его мама, как все мамы, очень обрадовалась звонку сына:

– Что? Приехать хочешь, сынок? Конечно, приезжай, буду рада.

«Наши родители – эта та сила, которая поддерживает нас, бережёт нас, беспокоится о нас, и, самое главное, любит нас. А мы, особенно в молодости, бываем глупыми и амбициозными. Отталкиваем их, обижаем их, грубим им, не понимая, что в трудную минуту не Федя, не Вася и, тем более, не Андрей, а они первые придут к нам на помощь…», – так размышлял Дима по дороге к своей матери. Отец недавно умер от сердечного приступа, и мать Димы проживала вместе со своей дочкой и с зятем, которого недолюбливала.

Дима приехал к матери через час после телефонного звонка с пустыми руками. Денег не было даже на то, чтобы купить небольшой тортик. Мать Димы была раду сыну. Она накрыла шикарный стол. Накормила Диму первым (отменный борщ с мясом), вторым (жареное мясо с картошкой), третьим (огромная чашка с компотом), притом к каждому блюду наливалась рюмка водки, даже к компоту. Дима с удовольствием поел и попил. Потом они поговорили о погоде, о политике и о том, что надо бы весной на могиле отца поставить памятник. Потом мать мягко спросила Диму о его бывшей семье: «Как они там без тебя?» Дима в душе поморщился, но бодро ответил, что хорошо (а что хорошего, он не знал). Потом мать перевела разговор на Лялю, не собирается ли Дима на ней жениться, больна девка хорошая. Дима ещё раз поморщился и ответил, что девка она хорошая, но жениться на ней он пока не собирается, чем немного расстроил мать. Потом они попили чаю с вишнёвым вареньем. Мама сказала: «Вишню тётя Соня прислала из Бердянска. Ты, конечно, помнишь её?» Тётю Соню из Бердянска Дима не помнил, но варенье было очень вкусное. Потом Дима спросил у матери, может ли она дать ему тридцать рублей взаймы до получки, которая будет через десять дней. Мать без лишних вопросов ушла в комнату и через две минуты вернулась на кухню, где они беседовали и пили чай, протянув Диме тридцать рублей. Она сказала: «Возьми, сынок. Отдашь, когда сможешь. Главное, чтобы деньги тебе пошли на пользу». Обратно на Кантемировскую Дима ехал с приятным чувством: у него есть родная мама, которая его любит и никогда не подведет.

Потом пошли обычные дни: работа в институте Африки, попытки дописать диссертацию, составление каких-то справок, которые никому не нужны, составление каких-то отчетов, которые тоже никому не нужны, нудная работа по библиографии для какой-то полоумной, очень старой «африканистки», которая была знакома с товарищем Троцким Львом Давидовичем, и «спала с ним под одной шинелью». Одним словом, какой-то маразм советской африканистики.

Где-то ближе к Новому году позвонил Андрей:

– Старик, тут такая тема наклёвывается… – Надо поехать в Троицко-Сергиевскую лавру и забрать там кое-какие вещи. Работа несложная, но по времени достаточно долгая. От Москвы до Загорска семьдесят километров и обратно столько же. Если ты готов, то скажи, когда сможешь поехать. Твоя помощь необходима мне.

Дима, не вешая телефонную трубку, сразу отреагировал: завтра он не может, так как в институте присутственный день – среда. А вот в четверг сгонять в Загорск можно.

– Отлично, старик. Тогда послезавтра с утра, в девять часов я за тобой заеду. Всё, пока.

Наступил четверг. Вопреки обещанию, Андрей не приехал. Дима несколько раз звонил ему домой, но трубку никто не снимал. «В чём дело? – размышлял Дима. – Какая-то ерунда с этим Андреем… Сам приглашает, сам молчит. Ведёт себя, как шпион английской разведки». В этот день от Андрея не было никаких известий. В пятницу, во второй половине дня Дима пошёл поплавать в бассейн и попариться в элитной парилке, которую институт Африки снимал для своих сотрудников в бассейне «Москва».

Когда сеанс уже подходил к концу, среди пара и голых тел показался человек в дублёнке, который ходил по парилке и кричал: «Глинский, Глинский! Твою мать, ты где? Давай собирайся! Нам срочно надо ехать в Загорск, как договаривались. Да и к тому же Галина Ивановна уже ждёт в машине». Дима сначала не понял, что это был Андрей, но через несколько минут сообразив, что это он, вышел за ним в раздевалку.

– Андрей, это ты? – крикнул в спину человеку в дубленке Дима.

– Да, я. Твою мать, давай одевайся скорее! Галя ждёт, ехать надо.

Дима быстро начал одеваться, но на влажные ноги носки не надевались, а рубашка прилипала к телу. Поэтому он вышел на улицу только через десять минут. Андрей нервно ходил около машины, а в салоне на первом сиденье сидела Галина Ивановна, причём было заметно, что она слегка пьяна:

– О, Димычь! Ты появился… А то мы думали, что ты не появишься никогда. Давай, садись, и поехали в Загорск, к Андрюхе на работу. Он сегодня нас приглашает.

Дима сел на заднее сиденье. Двигатель машины взревел, и она помчалась по заснеженным улицам Москвы.

В Загорск они приехали, когда на улице уже зажглись фонари. В Троицко-Сергиевской лавре народу было немного. Немногочисленные прихожане шли в Успенский собор на вечернюю литургию. Андрей деловито прошёл мимо собора и направился к жилым палатам монахов монастыря. Галя с Димой шли от Андрея на довольно значительном расстоянии, понимая, что он приехал к себе на работу и что лучше его не отвлекать. Андрей подошёл ко входу к палатам, что-то сказал привратнику и исчез внутри жилого помещения. От нечего делать Галина Ивановна и Дима начали рассматривать святыню русской православной церкви. Они стояли перед главным собором. Шёл легкий снежок, от жилых палат монастыря пахло дымком. По дороге к собору бежал молодой семинарист в черной рясе. Пробегая мимо Димы и Гали, он на десять секунд остановился и широким движением руки перекрестил их, как бы продолжая внутренний монолог Димы, который не закончился вчера, сказав: «Везде вы видите присутствие Бога. В храмах, в крестах на храмах, в этом зимним дне, в снеге, в луне, которую едва видно на небе… Всё есмь Бог», и побежав дальше. Дима и Галя ещё не успели обсудить действия молодого семинариста, как из ворот жилого корпуса быстро вышел Андрей:

– Ребята, мне надо ещё побыть на работе около часа, поэтому сходите в Успенский собор на богослужение. Через час я за вами зайду, затем забросим кое-какие вещи в машину и поедем обратно в Москву.

Андрей вернулся в жилой корпус, Дмитрий с Галиной Ивановной пошли в Успенский собор, где шла служба. Тощий, старый священник вяло вёл литургию. Галя встала недалеко от него, а Дима пошёл покупать свечи. Когда он вернулся, то увидел, что Галина Ивановна заливается слезами. Она стояла и тихо плакала. Дима сначала не понял, с чего это заплакала его подруга. Но услышав слова священника о великом грехе прелюбодейства, и о том, что нет сильнее этого греха, и что наш Господь непременно накажет грешников, ибо нет греха на земле подобно этому, Дима сразу понял, в чём дело. Когда священник упомянул о наказании за этот грех, Галина Ивановна, не стесняясь присутствующих, начала рыдать на весь храм. На неё стали оглядываться прихожане. Дима зашипел на нее, что, мол, нашла место и время, где рыдать… Но Галина Ивановна начала всхлипывать и причитать ещё сильнее.

В это время в храме появился Андрей. Он быстро подошел к Гале, жёстко схватил её за руку и потащил к выходу. Она начала от него отбиваться и кричать, что это он заставил её прелюбодействовать, что теперь её накажет Господь, и что Андрей, будучи работником церкви, не только не уберег её, но сам толкнул её в руки греха. Всю эту тираду Галина Ивановна выпалила, обращаясь почему-то к Диме.

Андрей вытащил Галю на свежий воздух и начал натирать ей лицо снегом, притом его действие сопровождалась словами о том, что она, интеллигентная женщина, устроила у него на работе скандал, и что теперь у него будут неприятности, и неизвестно, чем они для него кончатся, и что он, Андрей, не приходит в институт Африки пьяным, и не устраивает таких скандалов. Далее Андрей обратился с вопросом к Диме: «И почему Галина Ивановна такая пьяная?» Дима не знал, что на это ответить, сам не понимая, с чего Галя устроила такую истерику. Но когда она, отталкивая Андрея, сама потянулась рукой за снегом, то из её кармана выпала пустая маленькая бутылочка коньяка: секрет раскрылся. Андрей на это ничего не сказал, но схватил бутылку и запустил её со злобы в сугроб. После этого Галина Ивановна почему-то сразу перестала плакать и сделалась кроткой и спокойной.

В машине по дороге в Москву все молчали и были напряжены. Километров через десять от Загорска Андрей вдруг погнал машину с такой страшной силой, что Диме показалось, что она поднимется в воздух. Тюки, которые они запихнули с Андреем в салон, всё время норовили упасть на Диму. Потом, также неожиданно, Андрей резко затормозил и мрачно сказал, обращаясь к Галине Ивановне, что если ещё раз он обнаружит, что Галя пьяная, то он её убьёт, а затем покончит с собой. В конце своей мрачной речи он посмотрел на Галю и спросил:

– Ты поняла, или нет?