«Вот дура, – сразу отметил Дима, – на хрен всем рассказывать об этом?»

«…они на двоих квартиру делят. Так мой друг полез под кровать какие-то ботинки доставать и достает из-под кровати коробку с обувью. Открывает её – а там, батюшки, полная коробка, девоньки, «стольников»… Я как увидела, так и на пол села. Мой друг их начал пересчитывать, а их там оказалось так много, так много… Этих самых «стольников». Море разливанное, сколько там, этих денег! Не счесть…», – закончил Власов свой рассказ.

– Я, кажется, понял, откуда ноги растут у этой истории, – мрачно сказал Дима и быстро покинул комнату архивариуса, устремившись в отдел спецхрана института, где работала Галина Ивановна.

Он не вошел туда, а как бы впрыгнул, увидев обычную картину: доктора наук, кандидаты наук, и просто сотрудники института мирно почитывали научную литературу по проблемам Африки, и делали записи в своих бумагах, которые они затем использовали для написания своих диссертаций, либо для публикаций в научно-популярных журналах или книгах.

За отдельным столом, при свете настольной лампы, сидела хозяйка спецхрана Галина Ивановна. Она что-то вяло пожёвывала и листала какую-то книгу. Галина Ивановна, как всегда, была очаровательна. Её золотистые волосы от света настольной лампы казались божественным нимбом, а её лицо, склонившееся над книгой, было настолько одухотворено, что казалось, что это лицо Девы Марии, смотрящей на только что рождённого младенца Христа. У Димы при виде этой картины сразу пропала потребность ругаться.

Он тихо подошёл к Галине Ивановне и мрачно сказал:

– Галя, можно тебя попросить выйти в коридор? На минуточку…

Она подняла на него глаза, но её взгляд выражал полное отсутствие действительности, ибо она ещё находилась во власти книги, которую читала. Это был роман Оноре де Бальзака «Шагреневая кожа».

– Что ты, Дима, говоришь?

– Я говорю, давай выйдем в коридор, поговорить надо.

Она пошла за Димой своей лёгкой, сексуальной походкой, которая так привлекала взгляды мужчин. Доктора наук, доценты и прочие читатели спецхрана сразу отвлеклись от своих научных материалов и записей, устремив свои взгляды на неё. Дима это сразу отметил и подумал, что большая часть читателей спецхрана приходит туда не для работы над научной литературой, а для того, что бы полюбоваться на Галину Ивановну.

Они вышли в коридор. Димка сразу зашипел:

– Какого, мать, ты хрена раструбила на весь институт, что у меня денег, как грязи?! Откуда ты это взяла? Ты что дура, что ли законченная?

Галя пыталась, что-то сказать, но Дима не давал ей опомниться:

– Ты наивная дура! Совсем у тебя мозги вышибло с твоей любовью к Андрею… Но как можно быть такой глупой девкой? Дожила до седых волос (у Гали в это время не было ни одного седого волоса), а наивная, как первокурсница из города Урюпинска. Это твой дружок, Андрей, сам деньги подбросил из своего кармана мне в коробку с ботинками, сделав вид, что эти деньги мои. Ты что не знаешь, что он хочет купить новую машину и большую пачку денег каждый день таскает у себя в карманах? Не знаешь? Вот, я тебе и говорю, что ты законченная дура. И ещё на весь институт раструбила об этом… Но как же так можно? И что прикажешь мне теперь делать? Что теперь делать, Галя? Ну, что ты стоишь и хлопаешь глазами? Давай, думай, как теперь выкручиваться из этой ситуации…

Галя стояла перед Димой и чуть не плакала. На звуки разговора из спецхрана стали выходить убелённые сединами доктора наук и прочие сотрудники. Они проходили мимо Димы и Гали и очень внимательно смотрели на них. Один из них остановился. Это был профессор Френдельман. Обращаясь к Галине Ивановне, он сказал:

– Понимаю, Галочка, вас… Очень хорошо понимаю. Молодой человек женат, – и Френдельман показал рукой на Диму, – и это вас так сильно расстраивает… Понимаю, понимаю…

После чего профессор удалился. Диме вдруг стало жалко Галину Ивановну. Он глубоко вздохнул, немного помолчал для приличия и тихо сказал:

– Сейчас пойдешь в отдел, и скажешь, что тебя разыграли, и что твой друг – большой фантазер, и что Димка Глинский здесь не причём. И что ты сожалеешь, что незаслуженно обидела Глинского. Поняла?

Галя стояла рядом с Димой, как мокрая курица и, видимо, ещё не очень понимала, что произошло.

– Ну, что ты молчишь? Разве я тебе не объяснил, что надо делать?

– Объяснил… Но я не виновата, что так всё вышло… Я здесь не причем… Это Андрей, это он мне заморочил голову…

– Ладно тебе, Андрей, не Андрей… Я тебе объяснил, что делать и хватит нюни распускать. Надо исправлять ошибку, Галь. Иди в отдел и объясни всем, что тебя разыграли. Всё давай, а то время идёт, и твоя утренняя информация, как чума в средние века, распространяется среди сотрудников института.

Галя посмотрела на Диму умоляющими глазами, мол, мне страшно идти в отдел и, тем более, оправдываться в содеянном.

– Я тебя понимаю, Галочка, но надо идти и исправлять ситуацию. Ну, как я буду смотреть в глаза своим товарищам после того, что они узнали от тебя, что я Корейко?

Помедлив, Галя пошла по направлению к отделу, а Дима выбрался из душного институтского здания на улицу. Тем шёл снег. Его тяжёлые хлопья медленно падали на землю, создавая атмосферу покоя и Божественного бытия. Дима пошел к Патриаршим прудам. Они ещё не замёрзли. Посередине пруда стоял домик для двух белых лебедей, которые жили в нём летом. Но сейчас их не было. Не так давно лебедей переселили на «зимние квартиры». Снег падал на чёрную воду пруда и таял. На душе Димы было тоскливо. Он медленно, очень медленно шёл вокруг пруда и думал о том, что Андрей, конечно, большой выдумщик, совершенно не отдающий себе отчета, что его хохма может мне навредить: «Он живёт в другом мире. Он мне как-то сказал, что давно не ездил в метро и совсем не понимает людей, которые каждый день мотаются по нескольку часов на свою работу в этом транспорте. Он не понимает? Да, у простых людей, живущих в нашем городе, на порядок меньше денег, чем у тебя, Андрей, поэтому ты их не понимаешь. Если бы все жители нашего города работали в епархии, то, наверняка, ездили бы на свою работу на машинах. Он не понимает… А как тебе понять? Ты не очень себя утруждаешь, работая. Встаёшь поздно, работа твоя для меня совершенно непонятная. С точки зрения простого обывателя, ты паразит, который пьёт пролетарскую кровь. От тебя нет никакой пользы. И от твоей церкви тоже».

Снег падал и падал… Все дома вокруг, деревья, пруд и прохожие представляли собой какую-то сюрреалистическую картину. Дима уже не шёл, а как бы полз по краю пруда, как жук. Он стал одним из персонажей сюжета этой сюрреалистической картины, и ему это нравилось. «Почему я не художник? – думал он про себя. – Как было бы здорово написать такую картину, где главный герой не имеет тела и растворяется в снежной массе. Таким образом, он здесь и, в то же время, его здесь нет. Он плывет вместе со снегом и обволакивает дома, деревья, пруд… Он и есть снег, он воздух, он Божественная субстанция. Наверное, правы были древние греки, доказывавшие, что наше тело – это темница, где содержится наша душа. По смерти душа освобождается от тела. Как классно действительно освободиться от тела… И чего люди так боятся смерти?» Потом Диму посетила мысль, что Михаил Булгаков именно здесь, на Патриарших прудах, закладывал основу своего гениального романа.

Дима вернулся в стены института через час. Сотрудники отдела опять безмолвствовали, и он не понимал, сказала Галина Ивановна то, что он просил, или нет? Вдруг к нему подошла Ольга Веселова, та самая сотрудница, которая без мужа воспитывала дочь и которая всегда нуждалась в деньгах, и которая была хрупкой и тихой женщиной. Она подошла к Диме и сказала:

– Я так обрадовалась, так обрадовалась за тебя! Что вот, появился в нашем отделе человек, который бросил вызов этому «развитому социалистическому обществу», который зарабатывает деньги сам, сколько хочет и когда хочет, и его заработок не зависит от прихоти начальников, от их настроения и от их дурости… Когда некоторые сотрудники нашего отдела ополчились на тебя, я так за тебя радовалась, Дима, я так искренне за тебя переживала… И вдруг приходит Галина Ивановна и говорит, что это была её шутка. Дим, представляешь, шутка! Как можно шутить такими вещами? Это не шутка, это провокация. И Галя сыграла в этом спектакле, к сожалению, худшую роль. Как можно шутить такими вещами, когда на кон поставлено так много?

И Веселова вдруг зарыдала и выбежала из комнаты.

* * *

Дима приехал на Кантемировскую совершенно расстроенным. Не хотелось ничего: ни есть, ни пить, ни спать, ни думать. «Наверное, люди теряют интерес к жизни именно таким образом, – размышлял Дима, – либо спиваются, либо накладывают на себя руки. Вот, взять сейчас и умереть… Нажраться каких-либо таблеток и все… Уснёшь непробудным сном. Расстроятся, конечно, все. Ляля расстроится, Галина Ивановна расстроится, родители расстроятся, сестра, сотрудники института Африки, даже Андрей, наверное, тоже расстроится. Но больше всех расстроится бывшая жена Таня, а мальчик, мой сын, будет спрашивать у мамы «А почему папа не приезжает?», а мама будет украдкой смахивать слёзы и прятать от сына лицо».

Дима полез в холодильник и убедился, что там ничего нет. Выпивки тоже в доме не было. Его охватила смертельная тоска. «И это моя жизнь… – подумал он, – бьёшься, как рыба об лёд, а толку нет…»

Тут внезапно раздался телефонный звонок. Дима снял трубку и услышал знакомый голос:

– Старик…

Дима положил трубку на телефонный аппарат: «А кому моя смерть будет нужна, да и зачем она…»

Здесь опять раздался телефонный звонок. «Смерть, а что это такое? – продолжал размышлять Дима, – может быть, умерев здесь, очнёшься там… Кто знает, что это такое?»

Помолчав, телефон опять начал звонить. «Жизнь… А что это такое? – не унимался Дмитрий, – зачем она нужна нам? Зачем нам Бог даёт жизнь? Чтобы потом нас без конца испытывать, без конца проверять… Тоже, видать, чекист… А как иначе? На тебе жизнь, человек, – говорит Бог, – живи, радуйся, размножайся. И человек живёт, радуется, размножается, и получает целый букет венерических заболеваний. Тут возникает вопрос: в чём радость жизни? В болезнях? Получается, Бог нам везде расставил ловушки, даже в любви. Вот и выходит, что смысл жизни – сплошные испытания. И кто их преодолеет, кто справится с ними, тот получит что-то. Но это «что-то» будет уже за гробом, и что это такое, в этой жизни вряд ли узнаешь…»

Дима подошел к окну и посмотрел во двор. Снег валил, не переставая. «Скоро Новый год, скоро мне исполниться тридцать один год. В сущности, я ещё молодой человек. Что такое тридцать один год в эпохе человечества? Миг, разряд молнии, – в Диминой голове начали крутиться стихи, какого-то поэта про тридцать лет. – Тридцать лет – это скалы и море, тридцать лет – это смех со слезами, тридцать лет – это возраст вершины… А потом начинаешь спускаться, каждый шаг потихонечку взвесив, пятьдесят это вроде, как двадцать, но а семьдесят – вроде, как десять… Я ещё ничего не видел, ничего не сделал, даже диссертацию не могу дописать, а уже начал думать о смерти. Когда человеку плохо, надо перетерпеть, переждать. Наверняка завтра настроение будет лучше. Я где-то слышал или где-то читал, что перед своим днём рождения человек впадает в депрессию. Это верно… Перед днём рождения наша энергия ослабевает, а после начинает прибавляться. Как луна – то убывает, то прибывает. Я просто устал, надо лечь спать и выспаться, завтра же неприсутственный день, можно поспать до обеда».