Всего один взгляд - Харлан Кобен

Линдси была привлекательна прелестью молодости. Так энергично и улыбчиво держатся исключительно невинные девушки и вербовщики некоего культа.

– Вы не возражаете подняться по лестнице? – спросила она.

– Отнюдь.

Попадавшиеся навстречу им обитатели «Звездного света» останавливались и здоровались. Линдси находила минуту для каждого, радостно отвечая на приветствия. Игра на публику, не без цинизма отметила Грейс. Однако Линдси всех знала по именам и не скупилась на теплые фразы, отчего старики на глазах расцветали.

– У вас здесь в основном женщины, – сделала заключение Грейс.

– Когда я училась в школе, нам говорили, что в домах престарелых женщин в пять раз больше, чем мужчин.

– Ничего себе…

– Да. Бобби шутит, что всю жизнь мечтал попасть в малинник.

Грейс усмехнулась.

Линдси махнула рукой:

– О, это лишь разговоры. Его жена – он зовет ее «моя Моди» – умерла почти тридцать лет назад, и с тех пор Бобби, по-моему, не взглянул ни на одну женщину.

Они замолчали. Коридор был выкрашен зеленым и розовым, стены увешаны узнаваемыми работами: репродукции Нормана Роквелла, собаки, играющие в покер, черно-белые кадры из кинохитов: «Касабланка» и «Незнакомцы в поезде». Грейс шла прихрамывая. Линдси заметила ее хромоту – Грейс ловила на себе ее осторожные взгляды, – но, как большинство сделало бы на ее месте, тактично промолчала.

– У нас в «Звездном свете» кварталы, – пояснила Линдси. – Мы так называем коридоры. Каждый оформлен в своем стиле, этот, например, Ностальгия. По-моему, жильцам это нравится.

Они остановились. На табличке у двери справа было написано «Додд». Линдси постучала:

– Бобби!

Никто не ответил. Линдси нажала ручку, и дверь открылась. Они вошли в маленькую, но удобную комнату. Справа была крохотная кухонька. На кофейном столике стояла черно-белая фотография очень красивой женщины, похожей на Лену Хорн, повернутая так, чтобы было видно и от двери, и с кровати. Даме на портрете было лет сорок, но можно было с уверенностью сказать, что снимок старый.

– Это его Моди.

Грейс кивнула, на секунду засмотревшись на фотографию в серебристой рамке, – ей снова вспомнился «ее Джек». В первый раз она допустила до сознания невозможное: не исключено, что Джек никогда не вернется. Именно об этом Грейс избегала думать с той самой минуты, как услышала звук мотора универсала. Возможно, она никогда больше не увидит Джека, не обнимет его, не засмеется его старым шуткам и – здесь эта мысль сама просилась в голову – не состарится вместе с ним.

– Вам нехорошо?

– Нет, все в порядке.

– Должно быть, Бобби у Айры в Воспоминаниях, они часто режутся в карты.

– Воспоминания – это тоже… э-э… квартал?

– Нет, Воспоминаниями мы называем третий этаж. Там у нас жильцы с болезнью Альцгеймера.

– О-о…

– Айра не узнает своих детей, но попробуйте выиграть у него в пинакль!

Они вышли в коридор. Рядом с дверью Бобби Додда Грейс заметила много фотографий. На стене висела рамка-коробка, в каких обычно выставляют сувениры. У Додда в ней были армейские медали, побуревший от времени бейсбольный мяч, фотографии разных времен и снимок его убитого сына. Такой же Грейс видела вчера в Интернете.

– Аллея памяти, – сказала Линдси. – Вернее, коробка.

– Мило, – произнесла Грейс, не зная, что еще сказать.

– У каждого пациента такая висит возле двери. Это способ рассказать другим о себе.

Грейс кивнула. Итоги жизни, собранные в рамке двенадцать на восемь дюймов. Как и все в доме престарелых, это казалось разумным и вместе с тем жутким.

На этаж Воспоминаний нужно было подняться на лифте. Лифт вызывался набором цифрового кода на кнопочной консоли.

– Так население не разбредается, – объяснила Линдси. Что ж, и это в соответствии со стилем учреждения – целесообразно и правильно, хоть и мороз по коже.

Этаж Воспоминаний оказался комфортным, хорошо оборудованным, полностью укомплектованным персоналом – и ужасающим. Некоторые его жильцы выглядели довольно бодро, но большинство вяло сидели в инвалидных креслах, напоминая собой увядающие цветы. Некоторые стояли или пытались идти куда-то, другие что-то бормотали себе под нос, но взгляд у всех был характерный – застывший, словно они высматривали что-то далеко впереди.

Дряхлая, лет под девяносто, старуха, бренча ключами, прошаркала к лифту.

– Куда вы, Сесил? – позвала ее Линдси.

Старуха обернулась:

– Забрать Денни из школы. Он меня уже ждет.

– Все нормально. Занятия закончатся только через два часа.

– Вы уверены?

– Конечно. Сперва съешьте ланч, а потом заберете Денни.

– У него сегодня фортепиано.

– Я знаю.

Медсестра подошла и увела Сесил. Линдси проводила их взглядом.

– Для пациентов с прогрессирующим Альцгеймером мы применяем валидационную терапию.

– Как это?

– Не спорим с ними, не пытаемся заставить их осознать реальность. Я, например, не говорю Сесил, что ее Денни уже за шестьдесят, он работает в банке и нянчится с тремя внуками. Мы просто стараемся на что-то переключать их.

Они прошли по коридору – в смысле «кварталу», заставленному большими, в натуральную величину, куклами-детками. Здесь же нашел себе место пеленальный стол с плюшевыми медведями.

– Детский квартал.

– Они играют в куклы? ! – не удержалась Грейс.

– Только те, у кого больше сохранилась личность. Это помогает им подготовиться к визитам праправнуков.

– А остальные?

– Некоторые думают, что они – молодые мамы. Куклы помогают их успокоить.

Невольно – а может, и намеренно – они ускорили шаг. Через несколько секунд Линдси повысила голос:

– Бобби!

Бобби Додд поднялся из-за карточного стола. Первое определение, просящееся на язык, если посмотреть на Додда-старшего, – франт. Щеголь. Додд выглядел энергичным и свежим, с очень черной кожей и рельефными, как у аллигатора, морщинами. Твидовый пиджак, двухцветные мокасины, алый аскотский галстук и в нагрудном кармане такой же платок. Седые волосы коротко подстрижены и гладко причесаны.

Приподнято-галантное настроение Додда не изменилось, даже когда Грейс объяснила, что приехала поговорить о его покойном сыне. Она ожидала проявлений сдерживаемого горя – повлажневших глаз, дрогнувшего голоса, но ничего подобного не увидела. Пусть это смелое обобщение, но престарелые менее болезненно воспринимают смерть или крупные трагедии. Старики способны разволноваться от пустяков вроде дорожных пробок, очередей в аэропорту, плохого обслуживания, но драматические события от них просто отскакивают. Что за странный эгоизм развивается с возрастом? Связано ли это с приближением к неизбежному, когда в преклонном возрасте люди начинают блокировать беды или отмахиваться от настоящих несчастий? Может, старческая хрупкость не в силах устоять перед ударами судьбы, отсюда этот защитный механизм, инстинкт выживания, безразличие?