– Неправда! Было лишь раз… (ох, Максим, у Таи тоже было один раз, но лучше тебе не знать).

– Не бойся, брат. Не донесу… Говоришь, не наполнят сны? Я в Утылве сна лишился! Сегодняшней ночью точно… Ты-то продрыхся и пошел… сюда пришел… Бодрый и веселый. Лыбишься! А я тут чуть на стенку не полез.

– На какую стенку? Ты чего? – Максим не понял и одновременно только теперь начал понимать, какое впечатление получалось у тылков от него самого. Непонимание – корень многих бед. Народ здесь, в общем-то, нормальный. А теперь уже и он… гм… нормален, как все. Говорят же, «и тебя вылечат…».

– На заводскую стенку. Что завод ограждает… или огораживает. Хорошо, хоть не на башню… – Генрих нес совершенную ахинею.

– Максим сделал нарочито доброжелательное лицо. Еще мелькнула мысль – для наибольшего понимания отзеркалить – выпятить губу. Но поостерегся.

– Я что-то пропустил? Задремал буквально на часок. Если бы ты видел Мобутин матрас – без клопов, но из него даже не вата торчит…

– Я такое видел! Ты меня не поразишь. Кстати, это я тебя позднее поражу…

– Гера, позднее. Все позже – после. Сейчас надо решить важный вопрос. Послушай, так ли уж окончательно Стальинвест намерен закрыть ТыМЗ? Так ли уж это принципиально? Заводик маленький. Ведь это не энергозатратное металлургическое производство – сумасшедшие ресурсы не сосет. Они сами себя обрабатывают. Звезд с неба не хватают. Вообще, какие звезды? Ножницы… Оставь Утылву в покое! И еще – ну, помоги… – Максим силился быть максимально убедительным.

– А Утылва оставит в покое?.. Не распинайся, Макс. Тылки уже все себе вытребовали – остригнули. Мы пришли к соглашению. Подтвердите, Владимир Игнатьевич!

– Э… д-да… – Щапов переключился на сразу – предыдущий разговор на эмоциях утомил его. – Уверяю, наш завод будет надежным партнером. Все заказы комбината – качественно и в срок… Надеемся, наши ножницы будут востребованы… И еще надеемся…

– Все, все! Кроме того, что сказал, я больше ничего не обещал, – Генрих замахал руками.

– И за это спасибо… Тогда позвольте откланяться… Доброй ночи. Или доброго утра! – Щапов с чувством исполненного долга удалился.

Глядя ему вслед, Сатаров отметил про себя, что Щаповская прямая спина в строгом костюме вдруг по-стариковски изменилась – не сгорбилась, но как бы закаменела, потеряла ловкую гибкость. Это было видно, но чего видеть нельзя – лицо Владимира Игнатьевича осталось по-прежнему лицом первого секретаря Тылвинского горкома КПСС. Круглый честный взгляд. Нос приподнят над верхней губой. Чисто выбритые, упругие щеки и подбородок. Старомодная прическа – знак солидности. Ровный пробор не разъехался, на висках аккуратные баки. Точно на фотопортретах членов Политбюро – небожителей советской эпохи. Несгибаемый (теперь и буквально физически) коммунист Щапов, безусловно, достоин уважения. И он еще поработает на пользу Утылве. Старый бык борозды не испортит. Но его время завершилось – теперь окончательно. Прошлое не изменить. Не ухудшить и не улучшить. И что толку говорить теперь о чьих-то заслугах (или чьей-то вине). Следуя опять же логике Щапова, одни ворпани теперь сменятся другими. Как говорится, пост сдал – пост принял! Сатаров булькнул непонятным смешком.

Два брата выжидательно посмотрели друг на друга – как они оба изменились. Максим ощущал некое неудобство – ну, разочарованием это нельзя назвать, однако… Он готовился к серьезному разговору, хотя и приврал Генриху, что не знал о его приезде. Но благородная цель оправдывает средства. Легко быть благородным за чужой счет: помоги Утылве! а как помочь? за счет чего и кого? Последняя циничная мысль – безусловно, от ворпаня (или его потомка).

До такой степени Максим не желал вникать. Он честно готовился к встрече! С утра не дал денег другу Кильке сбегать в киоск за водкой.

– Не время пить! Потребуется ясная голова.

– Для чего потребуется? – поинтересовался Килька.

– Для чего-нибудь. Харе похмеляться. Мы же не опойки.

Килька – товарищ понятливый и дружелюбный. Он с Максимом не спорил. Даже будучи пьяным, никогда не был злым. Иначе столько лет не продержался бы в браке с Людмилой. Да и то, пить он начал не сразу. Ведь любил жену, и детей зачинал по любви. Все было когда-то… Милая простушка Людочка не сразу – как по волшебству – превратилась в сварливую, громогласную, настырную Людку. Жизнь заставила. Сейчас в доме Кулыйкиных голос жены перекрывает все и всех – даже свекровь Агния приумолкла. Супруга занята планами по замужеству старшей дочери Тамары, на Кильку рукой махнула. И он вылетел из дома и очутился в Мобутином бараке. Жалкая участь представителя уважаемого в городе семейства – некогда заместителя начальника техотдела ТыМЗ Кирилла Яковлевича Кулыйкина. А для Максима он стал приятным, остроумным собеседником – можно сказать, другом. Да друг, друг! Говорили они долго, изливали душу. В общем, Генрих прав – Максим неплохо провел время в Утылве, его новые мысли выкристаллизовались. И к брату олигарху он пришел с твердым намерением. Сочинил и прорепетировал речь. Надел Дюшин свитер, умылся водой из колонки. Эх, не брит, зубы не чистил, лишь прополоскал рот – и так сойдет. Все должно идти по плану, Максим должен внести свой вклад в спасение Утылвы. На том и сказочке хороший конец – и итог пребывания здесь бабылидиного племянника. Да, еще на могилку бабушки надо заглянуть, но и напоследок успеется.

Все хорошо и правильно – а значит, вышло по-другому. Решимости Максима (убедить брата-олигарха, объяснить, надавить) не потребовалось. Пропал втуне боевой настрой. Это как ломиться в открытую дверь. Ты только приготовился толкнуть, как вдруг дверь распахивается, и ты вываливаешься (или вваливаешься – куда?). Однако это лучше, чем совершать акробатический прыжок через бетонный постамент колодца. Речь Максим не произнес, аргументы не разложил по полочкам. Свою правоту не доказал. Высокие моральные качества (заботу о местных жителях, о родине своих предков) не проявил. Аплодисменты не снискал. Как-то все скомкано получилось.

– Похоже, для Утылвы апокалипсис отодвинулся. Чему я, признаться, искренне рад, – подытожил раскаявшийся бабылидин племянник.

– Рано радуешься. Апокалипсис – он для всех. Не спрятаться в Пятигорье. Не выйдет благоденствовать на одном, отдельно взятом заводике.

– Гера, вот тебе это нравится, да? Обязательно подлить яду, отравить любую надежду. Показать, что выход – это не выход, а тупик… Я, конечно, понимаю, что идеалисты на твоем месте не уцелеют… Ты сильно переменился с молодости…

– Ну, если вспоминать, каким дураками мы были… Ворпанем я стал, ворпанем!.. Ах, я стал другим? Да неужели? И ты отдалился, брат. Эти годы мы жили по отдельности. Ты почти не вспоминал о нашей дружбе…

– Нелегко дружить с олигархом… – Максим выпалил, что наболело. – Прости, но твоя хроническая занятость и еще холодность, отстраненность… Ты обрел привычку смотреть на всех нас, как на мелкую рыбешку… Особенно ты отдалился после смерти Прова Провича – когда стал хозяином комбината. Олигархом… Гер, ты себя со стороны видел? Как разговариваешь, как отворачиваешься, губу свою выпячиваешь…

– Чего вы привязались к моей губе? Дело ведь не в губе! И не в спине. Не в третьем глазе. Ты мог просто прийти и поговорить по-человечески. Спросить, что волнует…

– О чем?

– Вот именно. О чем. Извини, Макс, но твоя политическая карьера… Как бы выразиться мягче… Я бы понял, вступи ты в Единую Россию, через это пойдя на серьезную должность – на реальное дело. Нормальный план карьеры. Мы бы поддержали тебя. Но ты связался с Правым Блоком. У твоих новых соратников – ловкача Чигирова и других – нет планов, кроме как протиснуться в областной парламент и сидеть там – получать дивиденды, места кормления. Может, потом будут планы – аппетит приходит во время еды, а кушать они хотят… Кстати, Чигиров ко мне уже сунулся – предупредить насчет родственничка. Я не принял, но он изустно передал про твоих бабушку и дедушку… Родителей не выбирают… В твоем же выборе Правого Блока, Макс, что-то детское, обиженное. Словно ты хочешь доказать. Что? Кому? Ты спросил меня, я спрашиваю тебя…

– Я обижен. Правда, – Максим дернул плечом. – Ты взлетел слишком высоко. На вершину пирамиды. На вершину Марая. Уже не простой смертный – не ровня нам… И вспоминать, как мы в детстве играли в Коммуздяках, как рвали голыми руками соседскую крапиву…

– Не преувеличивай. Не голыми руками. Юлия и мой отец – нисколько не садисты…

– Но все равно было больно. А теперь смешно. Будто я в упрек тебе это вспомнил… Ты помог мне тогда залезть в чужой двор и сорвать тот красный цветок, чтобы подарить Тае… Ты всегда мне помогал, я же не отрицаю…

– Представь, и мне нужна помощь. Тоже и твоя. Да, Максик, да! Сейчас нужна. Я же не вездесущий Энгру. Мне нужны люди, которым я доверяю. Цена вопроса слишком высока – и не только в деньгах. Момент критический.

– Это я, что ли? Чудеса! Ты просишь у меня помощи? ТЫ, Гера? Да чем я могу… Смешно даже!

– О! как легко ты пытаешься соскочить. Не выйдет. Насадили тебя!.. Макс, надо отвечать за свои слова. Ты к чему призывал вот только что? Стихи читал! На чувства напирал. Дескать, помоги Утылве… Занял высокоморальную позицию – хорошо тебе? Типа я в танке, а ты (я, то есть) – олигарх, эксплуататор, ворпань рыжий! Башню не свернуло? у танка?

– Я не говорил ниче подобного! Не хотел обидеть…

– При чем здесь обиды? Ворпани не обижаются – они роют и роют… Но вернемся к тебе. Ты полагаешь, что столь проникновенное выступление, призывы – это все ни к чему не обязывает? Именно тебя не обязывает?… Максик, зайчик – или как вы тут говорите, ворпань… Очень даже обязывает.

– Чем я тебе обязан? Когда задолжал? – Максим раздул нерезаные ноздри.

Но Генрих ответил, словно щелкнул по носу.

– Когда впрягся за местный заводишко. За ножницы эти чертовы – кривошипные! Не одно доброе дело не остается безнаказанным. Гляжу – хорошо ты здесь расположился! на синих диванах. Выглядишь посвежевшим. Помимо того, что бабушкиным наследством завладел, полный расслабон себе устроил. Спишь, ешь, пьешь, рыбачишь, друзей заводишь и по женской части того… не упускаешь. Курорт! А я забыл, когда отпуск брал… И какой толк в деньгах, дворцах, яхтах, шубах? Когда даже Варвара от меня ушла – предпочла другого. Начальника коммерческого отдела ТыМЗ! Конечно, он молодой, а главное, свободный – завод-то стоит, вся коммерция с ножницами накрылась… Проблемы, проблемы наваливаются! Я сюда приехал – буквально вырвался на один денек. Неотложных дел – куча! А тут ты блаженствуешь! Безделье затягивает…

– Я не бездельничал, а думал. Много думал. Голова распухла!

– О чем? Макс, соблазнительно думать о вселенских проблемах – ну, или хотя бы о мировых. Нашего мира – не сказочного. Разум взлетает на недосягаемую высоту. На крыльях корыльбуна… Но понимаешь ли, пока ты наслаждаешься мечтами, реальность подпирает. Вон даже хваленую Утылву так подперло! Кто будет решать?

– Кто?

– И это спрашивает потомок самых настоящих ворпаней! Кто же, если не ты? Пришел черед задать себе вопрос. Ты неплохо провел все это время. Разъезжал по заграницам, участвовал в каких-то симпозиумах, конференциях, экспертных группах. Но научной работой не занимался. Твоя кандидатская посвящена технологии прокатки рельсов из непрерывнолитой заготовки. Задачу ты тогда решил практически – внедрил на комбинате. Очень многообещающее начало. Марат Григорьевич гордился тобой. На эту же тему ты еще потом публиковался в наших и иностранных журналах. Задел-то был хороший.

– Ты осведомлен…

– Положение обязывает. Никогда не знаешь, откуда и что прилетит. Камень или корыльбун. Лучше быть готовым ко всему.

– К чему ты готовишься?