Чекист. Новое назначение (страница 7)
Какое-то время в кабинете для заседаний стояла такая тишина, что было слышно, как жужжит проснувшаяся муха.
– Хочу спросить… – начал один из оперативников, но я остановил его:
– Товарищи, договариваемся сразу. Если задаете вопрос своему начальнику, для начала требуется встать, потом спросить разрешения, четко назвать свою должность и фамилию, а вот когда начальник разрешит – тогда и зададите вопрос. Всё ясно?
Народ загудел:
– У-у… Тут у нас чё, армия, что ли?
– Отставить! – рявкнул я так, что проснувшаяся муха упала в обморок, а потом для полноты эффекта треснул кулаком по столу, отчего стол загудел, а кулак заболел. Подождав, пока изумленные сотрудники притихнут, заговорил снова:
– У нас, дорогие товарищи, не армия, у нас еще строже. И мы с вами силовая структура государства, а не банда подпольщиков-анархистов. Мы – сотрудники ВЧК! Значит, дисциплина должна быть еще тверже, чем в армии. Что непонятно? Если кто-то считает, что сотрудники чека должны походить на войско батьки Махно, только скажите. Есть желающие?
Желающих сравнить ВЧК с анархистами отчего-то не нашлось. Я, слегка снизив тон, выразительно сказал:
– В нашей Конституции сказано, что все трудящиеся должны защищать РСФСР с оружием в руках. Защита завоеваний революции – это наше почетное право. Но каждое право – это еще и обязанность. Если республика доверила вам оружие, доверила власть, то ваша обязанность соблюдать революционную дисциплину! Итак, повторяю еще раз, есть вопросы?
– Можно вопрос, товарищ начальник? – поднялся с места тот самый оперативник, который чуть раньше пытался задать вопрос. Откашлявшись, парень представился: – Сотрудник чека Рогозин.
– Разрешаю, – кивнул я, пропуская мимо ушей слово «можно». Если сейчас начну объяснять, что ему и кого можно, это уже перебор.
– Почему у рядовых сотрудников прав меньше, чем у начальников отделов? Чем я хуже?
Ну да ничего себе вопросик! Я таких еще ни разу не слышал. Но если вопрос задан, требуется ответить.
– На вопрос «почему», отвечаю так – потому. Вы рядовые оперативники, а они начальники отделов. Ваша задача – решать оперативные, сиюминутные вопросы, а самое главное – четко исполнять приказы. Задача начальников – командовать, вникать в ситуацию, определять круг задач, стоящих перед сотрудниками, а еще нести ответственность не только за себя, но и за вас. Впредь за подобные вопросы стану лишать премии.
– Премии? – сразу же оживился народ.
– Премии, – подтвердил я. – В самое ближайшее время Москва определит размеры наших окладов и, соответственно, премий. За хорошую работу сотрудников начнем поощрять, за плохую – лишать премии. Для поощрения будет создана специальная комиссия, а лишить премии могу только я по рапорту начальника отдела.
Тут я не врал. Штатное расписание уже отправлено на подпись к Дзержинскому, тот подпишет, а бухгалтерия установит наши оклады, размеры премий.
Но первым, кому я выпишу премию, станет не тот чекист, что на днях сумел задержать бывшего подполковника контрразведки, умело скрывавшегося от нас, а тот парень, что предложил систематизировать работу по учету военнопленных. Я даже удивился – почему сам до этого не додумался?
А идея очень проста – воспользоваться опытом библиотек. На каждого задержанного заводим карточку, куда вписываем самое основное – ф.и.о., возраст, гражданскую специальность и место службы в белой армии. Потом расставляем карточки по ящичкам – в этом Северо-Двинский фронт, тут Железнодорожный, внутри разделители по полка́м и подразделениям. Ну и так далее. Теперь гораздо проще проводить допросы, собирать характеристики, выявлять среди солдат офицеров, а среди простых чиновников – интересных персонажей. Вон, недавно выявили гражданина Мефодиева, одного из гласных Архангельской городской думы, ответственного за агитацию и пропаганду, зачем-то пытавшегося прикидываться секретарем-делопроизводителем. А так как бывший гласный имеет диплом врача и солидный опыт работы, то я и определил его по основной специальности – создавать медицинскую часть на Соловках, но не в качестве арестанта, а на правах сотрудника администрации лагеря. Вот если бы не врал, так и вообще отправили гражданина домой, пусть бы занимался частной врачебной практикой. Но в СЛОНе Мефодиев уже развернул бурную деятельность, отыскав себе и помощников, и ассистентов, а теперь забрасывает меня не то требованиями, не то просьбами, касающимися лекарств.
Вот, тоже надо сделать зарубочку в памяти – как следует пошерудить в порту, проверить, не осталось ли где на заброшенных кораблях запасов лекарств?
– Разрешите обратиться, товарищ начальник губчека? – вытянулся по стойке смирно один из моих начальников отделов. Вот, сразу видно, что человек служил в армии!
– Начальник отдела по борьбе со спекуляцией Муравин. Вопрос – для чего разводить лишнюю бюрократию? Мне кажется, вполне достаточно вписать данные задержанного в учетную книгу тюрьмы, вот и всё.
– Товарищ Муравин, – позволил я себе слегка улыбнуться. – О бюрократии мы поговорим чуть позже, на совещании руководства.
Не стану же я в присутствии рядовых сотрудников рычать на начальника отдела, говорить о необходимости соблюдать порядок в делопроизводстве и о дублировании документации. И пусть учет станет двойным во избежание «пропаж задержанных» или утраты хоть рапорта, хоть журнала. И бедный Муравин не знает, что рапорт и запись в книге учета – это еще цветочки! Эх, не знаете вы, что такое настоящая бюрократия. Вы еще скоро начнете писать протоколы о задержании, об осмотре места происшествия и всё остальное.
Муравин сел, немного раздосадованный, что на его вопрос не ответили, но в то же время удовлетворенный. Конечно, любой начальник, даже маленький, желает считать себя причисленным к категории «избранных».
– Еще вопрос, товарищ начальник, – поднял руку один из оперативников. – Сотрудник губчека Замораев. Почему вы против того, чтобы Архангельской губчека предоставили право самой производить расстрелы контрреволюционеров?
Похоже, рабочее совещание начинает превращаться не то в комсомольское, не то в профсоюзное собрание. Но отвечать на вопрос придется. Эх, почему я не могу задвинуть речь о правовом государстве, о необходимости разделения властей? Увы, учение о диктатуре пролетариата учит другому.
– Потому что в этом случае есть большая опасность, что мы можем уподобиться столыпинскому военно-полевому суду. Вы слышали о военно-полевых судах, товарищ Замораев?
Замораев неопределенно повел плечами. Ну откуда уроженец Архангельской губернии, где не было помещичьего землевладения, может знать о крестьянских восстаниях первой революции?
– Но о Столыпине-то хоть слыхали?
– Еще бы! Министр-вешатель, – воспрянул Замораев.
– Разъясняю. В нашу первую революцию, когда крестьяне принялись делить барскую землю, премьер Столыпин приказал подавлять восстания, а для этого учредил военно-полевые суды. Приходит рота солдат в деревню, зачинщиков арестовывают, а потом командир выносит решение – повесить этого и того (на самом-то деле военно-полевые суды действовали немного по-другому, да и состояли не из одного офицера, но уж очень удобно всё сваливать на министра-вешателя). Если мы сами станем арестовывать граждан, производить расследование, выносить приговоры и приводить в исполнение, то чем мы лучше министра-вешателя?
– Товарищ Аксенов, сравнили тоже! – обиженно хмыкнул чекист. – То Столыпин-вешатель, а то мы – сознательные революционные чекисты.
– Хорошо, товарищ Замораев, убедили, – кивнул я. – Сегодня же отправляю телеграмму товарищу Дзержинскому, чтобы он утвердил для Архангельской губчека должность палача, а я назначу на эту должность именно вас.
– Э, а чего сразу меня-то? – испугался парень. – Вон сколько народа у нас сидит.
– Так это ваша инициатива, товарищ. Вы знаете правило – проявил инициативу, работай, претворяй в жизнь. – Под усмешки и легкий хохоток товарищей Замораев сел. – Тихо-тихо товарищи, – пришлось мне призвать народ к порядку. – У нас с вами и так очень много возможностей. Что же касательно права расстреливать…
Я принял задумчивый вид, мысленно поделил зал на четыре части, остановился взглядом на каждой из них, скользнул по лицам присутствующих. Теперь можно начинать.
– Товарищи, я работаю в Чрезвычайной комиссии с июля одна тысяча девятьсот восемнадцатого года, – начал я свою речь. – Думаю, что проработал в ВЧК больше, чем вы все, вместе взятые.
Удобная, между прочим, методика. Я останавливаю взгляд на части зала, а каждому кажется, что смотрю именно на него. А я продолжал:
– Может так выйти, что человека расстреляют по ложному оговору? Может. Может так случиться, что в наши ряды проникнет контрреволюционер, поставивший своей задачей дискредитацию органов ВЧК? По вашим лицам вижу, что может. А может такое быть, чтобы чекист сводил старые счеты?
Я сделал паузу, чтобы народ проникся. Дождавшись, пока не начнут кивать, опять взял слово: