Я вспоминаю её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, напуганное и одновременно решительное. Вспоминаю момент, когда коснулся её руки, помогая подняться. Этот холод, а затем жар, растекающийся по венам, сковывающий дыхание. Моя звериная сущность отреагировала на неё так, как не реагировала уже… сколько? Триста лет?

Тогда была другая женщина. Темноглазая, с волосами цвета вороного крыла и с улыбкой, от которой таял даже зимний снег. Она тоже появилась неожиданно, тоже будоражила мою кровь одним своим присутствием. И она разрушила всё.

Я тогда был молод, наивен. Доверился ей, поверил в её любовь, а она предала. Род заплатил за мою ошибку кровью. Я выжил только благодаря своей нечеловеческой силе и поклялся никогда больше не доверять людям.

Особенно женщинам.

А теперь кошмар вернулся? Она вернулась?

Нет. Второй раз в эту яму я не прыгну.

– Артай? – вопрос Мирона возвращает меня в настоящее. – Ты слышал, что я сказал?

– Прогони её, – мой голос звучит глухо, с рычащими нотками. – Немедленно.

Мирон удивлённо моргает, а затем усмехается:

– Прогнать? Накануне Купалы? Ты шутишь? Она идеальная жертва!

Меня охватывает холодная ярость. Конечно, жертва. Я должен был догадаться. Каждый год перед Купалой деревенские приносят дары духам леса, чтобы умилостивить их, получить хороший урожай, защиту от болезней. Обычно это животные, иногда – кровь самих жителей, добровольно отданная. Но раз в несколько поколений они приносят человеческую жертву.

– Она пришлая, – продолжает Мирон, не замечая моего гнева. – Никто не хватится. А боги будут довольны таким подношением. Подумай, Артай! Ты же сам молвил, что дела наши плохи. Это решит все наши проблемы. Неурожай прошлого года, болезнь скота, всё это прекратится.

И печать наверняка окрепнет. Мы уже обсуждали это, но так сложилось, что единственная девка, подходящего возраста – Это Василиса. Ну и пришлая, теперь.

Как удобно. Будто и правда боги подбросили решение. Но также было и в тот раз.

Я могу понять чувства Мирона и Василисы. Для них это спасение.

Лес действительно неспокоен. Духи требуют внимания, жертв, подношений. Но что-то внутри меня противится мысли о том, что эта девушка станет пищей для древних сил.

– Где она сейчас? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично.

– У Агафьи, – отвечает Мирон. – Отдыхает с дороги. Не волнуйся, она никуда не денется. Агафья присмотрит.

Я встаю, оставляя не тронутой еду на столе.

– Доверять ей нельзя, – говорю твёрдо. – Следите за ней. Такие, как она, приносят только беды.

Мирон хмурится, явно не ожидав такой реакции.

– Ты её видел?

– Встретил в лесу, – отвечаю коротко.

Специально нагнетаю. Мне нужно, чтобы Мирон был настороже, и девчонку не оставляли без присмотра. Не потому, что я боюсь, что она сбежит.

Я боюсь… чего? Того, что они действительно принесут её в жертву? Или того, что одним касанием она толкнула меня на то, что, как я считал, давно уже умерло во мне?

Мирон кивает, хотя по его лицу видно, что моё поведение его беспокоит.

– Как скажешь, Артай. Ты здесь хозяин.

Выхожу из дома старосты и глубоко вдыхаю ночной воздух. Звёзды уже усыпали небо, и полная луна освещает деревню призрачным светом. До Купалы осталось всего три дня. Три дня, чтобы решить, что делать с девчонкой, чьё прикосновение всколыхнуло мою кровь так, как никто не мог.

Я медленно иду к дому Агафьи, держась в тени. Хочу увидеть её снова, убедиться, что не ошибся. Может быть, при второй встрече она не произведёт на меня такого впечатления. Может быть, я смогу спокойно наблюдать, как её готовят?

Но глубоко внутри я знаю, что лгу самому себе. Эта девушка – не просто случайная путница. Она пришла сюда, ведомая снами, зовом, который я тоже чувствую. И это нервирует больше, чем я готов признать.

Глава 5. Сон

Иду по лесу, и мои босые ноги не чувствуют ни колючих веток, ни острых камней. Трава мягко ласкает щиколотки, а воздух наполнен странными, неестественно яркими запахами – медовая сладость цветов смешивается с терпким ароматом смолы и чем-то металлическим, напоминающим кровь.

На мне светлое платье из тонкого льна, расшитое по подолу и рукавам красным. Кажется, это не просто узор, а какие-то символы, но я не могу разобрать их значение. В волосы вплетены алые ленты, которые развеваются за моей спиной, хотя ветра нет. На шее – тяжёлые бусы из тёмно-красных камней, похожих на гранат. Они пульсируют в такт сердцебиению, словно живые.

Я знаю, куда иду, хотя никогда не была здесь раньше. Мои ноги сами несут вперёд, к озеру, которое я чувствую задолго до того, как вижу. В руках держу венок, в который вплетены белые цветы.

Лес неожиданно расступается, и я выхожу к озеру. Оно огромное, его противоположный берег теряется в тумане. Вода неподвижна, как зеркало, отражая полную луну. Она не похожа на обычную – слишком яркая, почти как солнце, заливает всё вокруг белым, пронзительным светом.

Я подхожу к самой кромке воды. Моё отражение странно искажено – лицо кажется острее, глаза – больше и темнее, чем они есть на самом деле. В них мерцают золотистые искры, как у дикого зверя.

Стою на берегу, ожидая чего-то и напряжённо всматриваюсь в гладь озера, но ничего не происходит. Вода остаётся неподвижной, луна продолжает сиять, и тишина вокруг становится невыносимой, давящей.

Внезапно налетает порыв ледяного ветра, такой сильный, что я едва удерживаюсь на ногах. Ленты в моих волосах взмывают вверх, бусы на шее начинают пульсировать быстрее, почти болезненно. И в голове раздаётся крик – не голос, а именно крик, пронзительный и властный:

– Бросай!

Я не думаю, не сопротивляюсь, а просто подчиняюсь. Мои руки разжимаются, и венок падает. В момент соприкосновения с поверхностью вода мгновенно окрашивается в алый цвет, будто кто-то вылил в озеро бочку крови.

Кровавое пятно расширяется, растекается по поверхности. Венок медленно отплывает от берега, и я с ужасом наблюдаю, как белые цветы, касаясь красной воды, тоже меняют цвет. Они впитывают эту жидкость, как губки, и становятся тёмно-красными, почти чёрными в лунном свете.

Что-то происходит в центре озера. Вода начинает бурлить, вскипать, хотя ночь холодная. Из глубины поднимается фигура – женщина в длинных тёмных одеждах, с бледным лицом и глазами, полными древней, нечеловеческой тоски. Я узнаю её, хотя никогда не видела – Морена, богиня смерти и зимы.

Она поднимает руки к луне и кричит – крик боли, ярости и отчаяния, от которого стынет кровь в жилах. Затем её фигура рассыпается, словно разбитое зеркало. Осколки падают в воду, и озеро на мгновение успокаивается.

Но это лишь затишье перед бурей. Поверхность вновь начинает двигаться, но теперь не от центра, а от краёв. Я вижу руки – десятки, сотни рук, поднимающихся из глубины. Бледные, распухшие, покрытые тиной и водорослями. За руками следуют головы – лица утопленников, с пустыми глазницами и раздутыми губами, застывшими в вечном крике.

Утопцы выползают на берег, их мокрые тела оставляют кровавые следы на земле. Они тянутся ко мне, скалясь в жутких ухмылках, и я понимаю, хотят утащить меня в озеро, сделать одной из них.

Я поворачиваюсь и бросаюсь бежать, не разбирая дороги. Ветки хлещут по лицу, корни пытаются схватить за ноги, но страх придаёт мне сил. Я слышу за спиной хлюпающие шаги утопцев, их влажное, булькающее дыхание.

Выскакиваю на небольшую поляну и резко останавливаюсь. Путь преграждает огромный волк с серебристо-серой шерстью. Его стальные глаза сверкают в темноте, слишком разумные для зверя. Он скалится, обнажая впечатляющие клыки, и глухо рычит, предупреждая.

Я застываю между двух опасностей: позади утопцы из озера, впереди – дикий зверь. Волк делает шаг ко мне, его рычание становится громче, и в этом звуке мне чудится что-то знакомое, какие-то слова…

Просыпаюсь с криком, резко садясь на кровати. Сердце колотится как сумасшедшее, ночная рубашка пропиталась потом. За окном – предрассветные сумерки, в печи тлеют угли, бросая на стены избы красноватые отблески.

Провожу дрожащими руками по лицу, пытаясь стряхнуть остатки кошмара. Этот сон был ещё ярче и страшнее предыдущих. Я почти физически ощущаю тяжесть бус на шее, холод воды на коже, запах тины и гнили от утопленников.

Дверь скрипит, и в комнату заглядывает хозяйка дома – Агафья, немолодая женщина с суровым лицом и цепким взглядом.

– Проснулась уже? – говорит она, входя. В руках у неё поднос с кружкой и миской. – На, поешь. Силы тебе понадобятся.

Странная фраза, от которой по спине пробегает холодок. Для чего мне понадобятся силы?

– Спасибо, – отвечаю тихо, принимая поднос. В миске – какая-то каша, от которой исходит пар и приятный запах. В кружке – травяной отвар.

Агафья суетится по комнате, поправляет занавески, подкладывает дрова в печь, но я замечаю, что она постоянно оказывается между мной и дверью, как будто не хочет, чтобы я вышла.

– Вы давно живете в этой деревне? – спрашиваю, чтобы нарушить гнетущую тишину.

– Всю жизнь, – отвечает она коротко, не глядя на меня.

– Тогда скажите, пожалуйста, а храм у вас здесь есть? Я бы хотела… помолиться.

Агафья останавливается и впервые смотрит мне прямо в глаза. В её взгляде – смесь подозрения и чего-то похожего на жалость. Некоторое время она молчит, словно решая, стоит ли мне говорить. Наконец, она тяжело вздыхает и садится на край кровати.

– Старым богам молись, – её голос становится тише, почти шёпот. – Тем, что были здесь задолго до пришлого. Тем, что в лесу живут, в воде, в земле. Они силу дают, урожай, защиту от болезней… если правильно просить.

– И как… это? – сердце начинает биться чаще, я уже догадываюсь, каким будет ответ.

– Дары приносим, – Агафья смотрит куда-то мимо меня. – Кровь даём. Иногда свою, по капле. А иногда… – она запинается, затем продолжает: – Большую жертву требуют. Раз в поколение.

У меня пересыхает во рту.

Кажется, я начинаю понимать, почему староста так обрадовался моему появлению.

– И скоро… такая большая жертва? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– На Купалу, – отвечает Агафья. – Три дня осталось.

Она поднимается и идёт к двери. На пороге оборачивается и говорит тихо:

– Ты особенная. Мирон сказал, тебя сны привели. Значит, сама судьба указала. Не бойся. Это честь великая.

Что ж, вынуждена признать, тот грубиян был прав. И лучше бы я его послушала.

Глава 6. Скрытое

Агафья выходит, и я слышу, как ключ поворачивается в замке. Они заперли меня?

Отставляю нетронутую еду и подхожу к окну. Оно маленькое, едва ли пролезу. Да и куда бежать? Я не знаю дороги и леса. Клубочек-навигатор остался у старосты. Меня поймают раньше, чем я доберусь до большой дороги.

Но и оставаться здесь нельзя. Теперь я понимаю, для чего меня «берегут», почему кормят и дают отдыхать. Я жертвенный ягнёнок, которого откармливают перед закланием.

Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу. За окном – хмурое утро, небо затянуто тучами. Деревенская улица пуста, только пара кур копошится в пыли. Кажется, даже они чувствуют приближение чего-то страшного.

Вспоминаю свой сон – кровавое озеро, утопленники, волк… Мне кажется, это было не просто кошмаром, а предупреждением. Но что я должна делать?

Не знаю, сколько я сижу у окна, обхватив колени руками, и пытаюсь совладать с бурей мыслей в голове.

Инстинкт самосохранения кричит: «Беги! Немедленно! Разбей окно, проломи дверь, но выбирайся отсюда любой ценой!» А сердце шепчет совсем другое: «Ты должна остаться. Иначе сойдёшь с ума».

И это правда. С момента появления в деревне я чувствую себя… спокойнее. Не физически – тело напряжено как струна, каждый звук заставляет вздрагивать. Но внутри, в глубине души, где бушевали кошмары и неопределённый зов, стало тише. Словно долгая, мучительная дорога, наконец, привела меня туда, где я должна быть.