Первой жертвой союза пал Зюзя Маркович Трахтенбергер, обеспечивая высокую эффективность Михновскому как следователю. Все три члена триумвирата поняли, что Зюзя Маркович – человек неустойчивый и склонный к паникерству. В помянутой эпопее с маршем к реке Каменке он явно бы не смог твердо идти и отбиваться, а побежал бы, спасая себя и роняя все, что мешало ему бежать. Конечно, если бы кто-то тогда взял его на службу и с оружием в строй поставил. Зюзя Маркович не выдержал сначала издевательского сомнения в том, что он сын своего отца, ибо если сын богатого лесопромышленника устроил в своем оперативном секторе бардак такого масштаба, что любой предприниматель, имея подобный хаос в делах, разорится сразу же, не дотянув до богатства, то в кого он пошел? Это сказал Вениамин до отключения, потом на огорошенного техника-интенданта обрушился Верт на немецком языке (Зюзя Маркович большую часть его выражений понял, а те, где были незнакомые слова – догадался, на что там намекали). Затем пан Леон излил на него ведро антисемитских высказываний – антисемитские выражения на польском из уст следователя еврея его почти что добили. Завершающим ударом стала машинописная копия показаний одного вышестоящего товарища, прямо обвинявшая Зюзю Марковича в заговоре.

«Тем не менее Трахтенбергером было принято отремонтированных 76-мм выстрелов свыше 500 тысяч штук, явно вредительских, из них 30–40 процентов негодных к боевому использованию. Одновременно Трахтенбергер эти вредительски отремонтированные выстрелы принял и направил в мобилизационный запас склада и части КВО.

Непосредственным исполнителем диверсионного акта был воентехник Трахтенбергер, который по моим указаниям в мастерскую должен был завести большие запасы пороха, как необходимого для сборки артвыстрелов и поджечь путем…

Наличие двух-трехдневного запаса пороха и такого же количества годной продукции было вполне достаточно для того, чтобы поднять мастерские на воздух. Хранящие же запасы готовой продукции при пожаре должны были взорваться и путем детонации взорвать остальные близлежащие хранилища с боеприпасами. Уничтожение хранилищ мыслилось также путем самовозгорания порохов. Для этого в непосредственной близости от хранилищ с огнеприпасами было сложено до семи вагонов пороха, который под влиянием атмосферных явлений постепенно разлагался, должен был самовозгореться и вызвать взрыв и пожар».

Плотину прорвало, и показания полились бурным потоком через ее край. Всего Зюзя Маркович дал показания на пятнадцать человек заговорщиков, в том числе на трех своих подчиненных, которых он вовлек в заговор, не ставя их в известность о его существовании, а сведя вопрос к тому, что он им поможет улучшить их материальное положение, а они взамен будут делать то, что он велит.

«Немченко, Мирного и Бондаренко я вовлек в военно-фашистский заговор в 1936 году при следующих обстоятельствах.

Учитывая, что все завербованные мною крайне нуждались, так как были вольнонаемными и получали низкую зарплату, воспользовавшись этими обстоятельством, я в беседе с каждым из них говорил, что могу с целью повышения их зарплаты военизовать и перевести в кадр, а Бондаренко из старшего рабочего перевести на должность надзирателя, взяв их под свою зависимость.

Я поставил перед ними условие – выполнять безоговорочно все мои задания, на что последовало их согласие.

Спустя короткое время я свое согласие выполнил».

«Вопрос:

– Вы посвятили Немченко, Мирного и Бондаренко о наличии заговорщической организации на складе?

Ответ:

– Нет, об этом я им ничего не говорил, так как не находил нужным».

Забегая вперед, нужно сказать, что это бы трех завербованных втихую бы не спасло, если бы на них обратили внимание. А так Мармач не туда подшил сообщение о их роли, и отправилось оно в архив вместе с делом. Трое заведующих хранилищ остались в неведении об этих показаниях, и, когда через тридцать лет их допрашивали по вопросу о реабилитации Трахтенбергера, то говорили о нем только хорошее. Еще бы!

Еще надо сказать, что позднее Трахтенбергер понял, что наговорил слишком много, и сначала аккуратно, а потом не очень, стал отрицать свое участие в заговоре. На его беду, он так заговорил, когда его привели на очную ставку с другим арестантом не по своему делу. А его дело уже было закончено и ждало Военной коллегии Верховного Суда. На самом же заседании Коллегии Зюзя Маркович свою вину признал, попросил сохранить ему жизнь и не дождался этого.

Подписанные и подшитые протоколы с признанием украсили его дело, а машинистка Розочка сейчас стучала по клавишам «Ундервуда», перепечатывая рукописные протоколы для начальства и для подшивки в другие дела. Сейчас по складу было только три дела по участию в заговоре.

Начальника мастерской «М» Белова и его подчиненных обрабатывали на предмет шпионажа на поляков. Им в дела данные об участии в военно-троцкистском заговоре не требовались. Если же потом понадобится, то перепечатывать машинописный текст легче. Михновский же настоящей опасности для себя не замечал, а беспокоился из-за странных моментов в своем поведении, которые принесли собой попаданцы в него. Это было менее опасно, чем обвинение в заговоре, но кто знает, к чему могут привести еще два духа других людей в одной голове и душе? Пусть даже за два месяца^[4] с ним ничего страшного не случится, но что потом? Никто не мог сказать, что выйдет из этого, ибо предмет был больно темен, как и положено голове. Как писалось в одном документе, «все были уверены в том, что прорыв газов будет невелик и серьезно не повлияет, но никто не берется утверждать, что это так будет».

Глава четвертая

Наступил вечер, который Михновский провел очень удачно, соблазнив ранее незнакомую девушку и в первый же день романа. Кто-то, полный скептицизма, мог бы сказать, что новая знакомая героя явно из тех самых, которые… ну, эти, дамы с камелиями. И крупно ошибившись. Ксения к дамам с камелиями не принадлежала, просто неаккуратно приложилась к «Спотыкачу», и от вишневой настойки ее развезло, в результате и оказалась в постели с бравым сержантом госбезопасности. Правда, Ксения об этом не догадывалась, потому что при знакомстве Вениамин про себя сказал нечто завуалированное, и она это поняла, что кавалер работает кем-то вроде геологоразведчика, или что-то другое ищет глубоко под землей. Так что эвфемизм «Контора Глубокого Бурения» явно родился не в столицах и куда раньше, чем принято думать.

Пока же после эпизода глубокого бурения Вениамин спал и видел сон, в котором он сидел в каком-то клубе в полупустом зале и слушал девушку, певшую песни под гитару.

Чужие стены.
Чужое имя… сквозь него —
Чужая память.
И не исправить ничего,
И не исправить^[5].

Герой песни явно потерял память и попал в сложное положение, ибо он побеждал, его победам радовались, но его не покидало чувство нереальности происходящего и того, что что-то ужасное грядет. А он не понимает, что именно будет из-за этой самой потери памяти. Но ощущение ужасного пока Вениамина (и героя песни, потому что временно они были единым целым) не пугало, ибо он не проснулся, обливаясь холодным потом и усмиряя колотящееся сердце, а подвинулся поближе к Ксении и уткнулся лицом ей в предплечье. Ксения тоже спала и не просыпалась.

А два остальных члена триумвирата оторвались от приятных переживаний, которые они делили с Вениамином наравне, и задали друг другу вопросы:

– Цо то бендзе?

– Варум ист это?

И оба ощутили ледяное дыхание ЗЛА, КОТОРОЕ ГРЯДЕТ.

Появись такое ощущение во времена их активной службы, они бы сразу же пошли в ближайший кабак, где немедленно надрались, и от этого действия их бы спасла только немедленная атака неприятеля. Сейчас же… Склонить его напиться можно, но он сейчас спит, и до утра еще много времени. И завтра он на службе. А там, как они поняли, в основном отрицательно относятся к выпившим при исполнении. Плохо. А в бутылке спотыкача уже почти нет. Так что если Вениамина пробудить и охмурить на немедленное допивание, то ЗЛО МИРА этим жалким количеством не опрокинешь.

Поэтому пока триумвиры сидели, как нищие слепцы на распутье страстей и думали, что делать, лишь иногда переговариваясь. Потом сон с пением в клубе вернулся к Вениамину, а от него дошел и до бодрствующих триумвиров.

Клинок расскажет, чьи права —
И чья корона.
Кто для империй воевал,
А кто для трона.

Пение и игра на гитаре в таком стиле им были непривычны, поэтому ощущения остались вроде: «Что-то, доннерветтер, в этом пении есть. Очень необычное, но привлекающее». Это была первая реакция. А затем Иоганн Верт ощутил «запах Иуды». Если честно, то он это ощущение сформулировал очень антисемитски, поэтому выражение про Иуду правильнее. А потом пояснил, что ощутил плохое от безвестного пока для него сикофанта и Вениаминова начальника. Вообще-то оба они действительно были теми самыми, так и что Верт таки оказался прав, но это ему было вольно использовать римское выражение из древних времени.

Пан Леон герба Тромбы ощущал нечто подобное, но еще не готов был передать это ощущение ясными словами, оно еще было утренним туманом. Триумвиры залегли в какой-то аналог сна или забытья, где немножко застряли. Вениамин же пробудился без будильника и понял, что времени у него только впритык на забежать домой и переодеться в форму. А ведь надо еще с девушкой объясниться, что он не позорно бежит, а должен быть на службе. Кстати, Вениамин и от продолжения контактов с Ксенией не уклонялся, и готов был даже на немедленный следующий «процесс глубокого бурения», но бежать однозначно надо было. Тут небеса пошли ему навстречу, потому что растолкать девушку никак не удавалось. Она что-то бормотала и переворачивала подушку на голову. Оттого он спешно привел себя в порядок, проверил, ничего не забыл ли, нашел на этажерке карандаш и клочок бумаги и написал на нем пару слов и телефон. Пара слов звучала так: «Не смог разбудить, пора на службу, позвони днем, жду встречи. В.» После чего закрыл дверь в комнату, сделал вид, что в упор не видит взглядов других обитателей квартиры и неспешно вышел из нее. Припустил же только на улице: «Непристойно коммунисту бегать, как борзая!» Мочевой пузырь посылал сигналы хозяину, что готов не выдержать, поэтому пришлось не терпеть до своей квартиры, а завернуть за дровяные сараи и совершить мелкое хулиганство. Хорошо, что никто не видел.

Дома Вениамин спешно переоделся и взял нужное. Завтрак пока откладывался, придется зайти в буфет и жевать какую-то дрянь, запивая чаем. Слово «чай», конечно, к этой бурде относилось, как звание «рысак» к жилкомхозовской кляче. Впрочем, у буфетчика бывал и порядочный чай. Он подавался Боряину и двум начальникам отделений. Ну и нездешнему начальству, если оно посещало буфет, отчего-то забредя туда.

Вениамин еще на входе столкнулся с начальником отделения, который поручил ему допросить вчера арестованного Чарнецкого, на него есть только один сигнал, что он встречается с неким приехавшим из столицы типом, сильно похожим на шпиона. Начальник отделения добавил, что он уже распорядился доставить того из следственной тюрьмы, поэтому пусть Вениамин прощупает гостя, что это за образец (начальник выразился более простонародно). А он сейчас поедет в исполком и будет очень занят.

– Георгий Степанович, уточните данные про этого Черновецкого или как его? А то опять как с Савиным случится у Грибеля, когда три часа выдавливали признание, а оказалось, что это однофамилец!

– Не напоминай, меня за этот Боряин все попрекает! Подожди, вспомню. А, зовут его Константином, служит на вещевом складе за рекой не то сапожником, не то шорником, склонен к мочемордию. Арестовывал его Мармач, сказал, что вчера он был совсем под пробку полным, даже штаны намочил. Все, действуй!