И двинулся к выходу. Что-то у Вениамина все возникало и возникало ощущение, что в этом деле есть какой-то подвох. Как бы вчера Мармач не подобрал шибко пьяного сапожника, который сказал, что он такой-то и шпионит на Персию, а сегодня он протрезвеет и скажет, что да, он сапожник, только не со склада, а из инвалидной артели при рынке. Ни на кого он не шпионит, зовут его не Костей, а Опанасом, он не поляк, а полешук, и вообще ДАЙТЕ МНЕ ОПОХМЕЛИТЬСЯ!

Вениамин сказал дежурному, что будет в кабинете на втором этаже, пусть туда и ведут заказанного завотделением арестанта.

Того уже с утра затуркали, и он согласно кивал, только в глазах читалось то, что он со всем соглашается, но лишь автоматически, не осознавая того, что услышал и с чем согласился. Когда герой проходил мимо двери во двор здания, мимо него проскользнул человек среднего роста и в рыжей кепке. Вообще-то Вениамину надо было бы спросить, что он тут делает и кто он такой, но голова оперуполномоченного работала уже по сапожнику. Поэтому он только мельком скользнул по типу в кепке взглядом и пошел дальше. Возможно, он подсознательно решил, что в этом углу здания случайные люди не бывают и во двор здания тоже не выходят.

Возможно, это было и ошибкой, но не принципиальной. Тип в рыжей кепке действительно не был случайным прохожим, а секретным сотрудником под агентурным именем «Портвейн-117». Обычно он работал с начальником отделения Баштанкиным, у которого было тяжелое чувство юмора.

Вот он так окрестил своего подопечного, но самому сотруднику сказал, что его оперативный псевдоним не «Портвейн-117», а просто «117». Ну 117 и 117, хоть не какой-то там «Овод» или «Мцыри», как у другого тогдашнего начальника отделения Дурнякова.

Портвейн вышел во двор здания, а потом через неприметную калиточку с хитрым ключом к замку оказался на заднем дворе магазина потребкооперации. Двор представлял собой целый лабиринт разнообразных построек и куч старой тары, поэтому там было легко запутаться. На случай ненужных вопросов от шибко любопытных граждан, что он делал вблизи здания горотдела, был выучен ответ, что забежал туда, томимый избытком жидкости, а потом запутался в лабиринте построек и куч мусора. Пояснение было вполне жизненное, судя по следам от нужды граждан в углах. Сегодня бдительность встретившихся ему граждан притупилась, и он ушел, не заинтересовав никого. У всех были свои неотложные дела.

А Вениамин только начал подниматься по лестнице на второй этаж, как его голову пронзила боль и сосредоточилась в правом виске. Его аж затошнило от ощущений. Сержант госбезопасности вцепился в перила и пошел помедленнее, потому что ноги подкашивались.

Что это с ним, он не понимал, и понятно, отчего. Ведь роман «Мастер и Маргарита» с описанием страданий Понтия Пилата опубликуют еще не скоро, время болезней сосудов у сержанта госбезопасности еще не наступило, а расспрашивать старших родственников, как именно и что у них болит, было как-то не принято. Ходит еще Рахиль Ароновна и варит суп, несмотря на самочувствие, значит, все ничего, а, если уже не в силах и идет прилечь на софу, значит, ей плохо и не надо беспокоить, если она не попросит принести ей водички или что-то другое. Так было принято в семействе Вениамина и знакомых его.

Он еле доковылял до кабинета, открыл его и без сил опустился на стул, уткнув голову в холодное железо сейфа. Холод дверки немного помогал. Очень хотелось, чтобы конвой из тюрьмы заплутал и вел арестанта еще час, а может, и дольше. Это была напрасная надежда, потому как между обоими зданиями было всего четыре квартала. Вся надежда была на церемонии выпуска и впуска, где иногда все было о-очень долго, но Вениамин не в силах был это осознавать, поэтому погрузился в царство боли.

Причиной же его состояния был кипеж, поднятый обоими попаданцами-триумвирами. Они после приятных ощущений вечера и ночи расслабились и пребывали в нирване, а тут на них внезапно обрушился тот самый «запах Иуды».

И оба гостя впали в знакомое им состояние, когда расслабившийся воин, пребывая в нирване, внезапно бывает атакован и из состояния нирваны низвергается в состояние кошмара. Ну, как под теми же Пилявцами, когда польское войско в ночи отчего-то решило, что казаки и татары идут, наступил конец света, мы все умрем, если не сбежим! У Верта тоже был подобный опыт, крепко запомнившийся, хотя и в менее известном сражении, оттого он тоже запаниковал. Обоих воинов извиняет то, что они почти триста лет пребывали в расслабоне и малость утратили из-за того бдительность. Гости бесновались около четверти часа, затем военная косточка заставила подумать, а чего они так? Вокруг не враги, ничто не взрывается, ничто не горит, бежать никуда не надо, оттого стоит подумать, что там было беспокоящего и что реально нужно сделать, отложив «бабью реакцию» на потом. В те блаженные времена «бабьей реакцией», следуя Аристотелю, называли истерику, игнорируя накопившиеся сведения, что истерика случается и с мужчинами, несмотря на отсутствие у них матки.

Когда они успокоились и обсудили произошедшее, то поняли, что где-то рядом прошел тот самый Иуда, прямо угрожающий благополучию Вениамина. Они в тот момент пребывали в отключке и никого не видели. Вениамин же сейчас находился в некоем состоянии, которое пан Леонович герба Тромбы определил, как то, какое бывает, когда сильно ушибешься или поранишься, а потом боль схлынет аж до ощущения магометанского кейфа. Верт вспомнил, что и с ним такое было, когда в молодости ему в кирасу угодила пистолетная пуля, хоть и не пробившая ее, но выбившая из седла. Вот тогда и было – переход от адской тьмы к божественному утру, как он выразился.

В подобном состоянии Вениамин им совершенно не мог противиться. Поэтому удалось выяснить, что он видел некоего незнакомого ему типа в штатском, который бодро шастал по горотделу, не имея вида пришедшего по делу или арестованного. Из этого гости поняли, что запах исходил от скрытого сикофанта, который обычно рассказывает гадости про прочих подданных, но вот сейчас может и нагадить самому Вениамину, что-то нехорошее рассказав про него начальнику, который и так готов подчиненного продать за чечевичную похлебку. Возможно, даже за полпорции ее. Михновский ими был доведен до нужного решения: разузнать, что это за тип в рыжей кепке, а также придумать обоснование, для чего он это ищет. Гости подозревали, что сикофанты, хоть и служат государству, их опекунами воспринимаются как личное имущество.

А тут и подвели того самого сапожника.

Вениамин уже слегка отошел и начал мыслить здраво, что от него требуется.

Оттого уже не затуманенным от боли взором поглядел на приведенного. Вид был еще тот, как у описавшегося пуделя, то есть бледный вид и холодные ноги. Несмотря на то, что начальник сказал, что вчера при аресте он был уже мокрый, но и сейчас – не сухой. Видно, ночью не смог дойти до «Прасковьи».

Костюм помят, волосы всклокочены и даже не приглажены, усы растрепались, под глазами мешки, изо рта запах кислый и мерзкий, глаза налиты кровью. Ну, все понятно, гость вчера нырял в речку Водочницу и глубже поверхности открывал рот, чтобы понять, как дышат там рыбы. Так шутил известный Бромверт по поводу соседа, который пытался оправдываться, что вчера совсем не пил, будучи не лучше этого.

– Итак, подследственный, садитесь на табурет и будете отвечать на вопросы следствия.

Гость передернул лицом, но сел и даже мимо сиденья не промахнулся.

Ага, Мармач вчера анкету начал заполнять, но остановился где-то на середине. Возможно, по извинительной причине, ибо сапожник мог вчера и отключиться ближе к середине допроса. Начальник вчера постановление о начале следствия и об аресте подписал, но прокурорской санкции нет. Или еще нет. Личный обыск производился, обыск дома еще нет. Что изъято – пропуск на склад, кошелек и 6 рублей 60 копеек денег, перочинный ножик, галстук. Но с чего галстук? А, это же пошло после конфуза в областном центре, когда у свежеарестованного не изъяли кашне. Дежурный оказался болваном неотесанным, а коридорный надзиратель занялся уборкой и долго в одиночку не заглядывал. В это время арестант затянул кашне вокруг решетки и шеи, чем закончил свою жизнь досрочно. Влетело всем, и начальнику тюрьмы, и виноватым, и начальнику третьего отдела, который подписал бумаги на арест, но не передал, что самоповесившийся перед этим пребывал в тяжелом моральном состоянии, всех его друзей уже посадили, и вот теперь пришла очередь его.

– Сообщите вашу фамилию, имя, отчество.

Заодно проверим, не начудил ли Мармач при аресте.

– Чарнецкий, Стефан Арнольдович.

Да, его папаша с мамашей назвали почти как известного польского полководца. Явно и из националистов были. Начальник же отделения его Константином назвал. А, кстати, как ксендзы к просьбам родных относились: назвать их чадо Казимежем, а не Августом? Как в православной церкви – это известно, вел дела церковников, вел. Ладно. Есть и тут, у кого спросить, хоть костел в городе давно закрыт, лет восемь как.

Дальше: он 1900 года рождения, уроженец хутора Янов бывшей Виленской губернии, по национальности поляк, с низшим образованием, рабочий, беспартийный, женат, жену зовут Аграфена Михайловна, детей двое, они уже взрослые, живут отдельно, в Чернигове и селе Млынки того района, где он раньше работал.

И чего дочка подалась в это село, что она там в этой дыре забыла? Наверное, за мужем поехала, а он, допустим, в мелиоративной конторе, что рядом располагается, работал.

– Адрес?

Арестованный сообщил, что улица Радищева, 36, квартира 4.

Вот и первая загадка, которую он чуял нутром: Радищева – это заречная часть. И рядом со складом. А почему ордер на арест выписан на село Ущемиловка? От него до склада птичьего лета километра четыре и река?

– Арестованный, а вы помните, где вас вчера арестовывали?

Тот помнил, что в столовой на вокзале станции Заречной, где он после работы принимал «Английскую горькую» и закусывал сухариками. В тамошней столовой на радость пьющим, особенно любителям пива, остатки хлеба сушили, солью посыпали и в качестве закуски выдавали. Столовая была железнодорожной, наверное, у товарища Кагановича в наркомате было принято не продавать водку без закуски. Тогда получается, что от места работы всего три квартала, а от места жительства – в двух, но в другую сторону.

– А вы в Ущемиловке раньше не жили?

– Жил в пятнадцатом году, когда из Варшавы сюда переехали, но через год в другое место перебрались.

Надо выяснить, откуда взялась Ущемиловка: то ли РКМ напутала, то ли сам Филипп Васильевич, который Мармач.

Пошли по пунктам: до революции рабочий и после революции рабочий, образование низшее, родители его занимались хлебопашеством, имели 5 десятин земли, хату, лошадь и корову.

На данный момент он беспартийный, но с 1932 по 1935 год состоял в партии, исключен за пьянство. Работает на окружном вещевом складе сапожником.

Снова вопрос к Мармачу: это этот «шляхтич» ему наплел, не приходя в сознание, или он сам его потерял, ведь беспартийный – это совсем не то, что исключенный! А если он так пропустит, что арестант исключен за поддержку оппозиции и исключенным остался, ибо не раскаялся и печатно не оповестил, что порвал с ней отношения? Так и будет путать еще не созревшего с уже подгнившим!

Состоит на воинском учете как младший комсостав, в белых и подобных армиях не служил, репрессиям при Советской власти не подвергался, жена тоже работает на этом складе, но швеей.

Ладно, теперь пора брать арестанта за рога и попробовать его на излом.

Вениамин набрал в грудь воздуху. Чарнецкий, видимо, решил, что его сейчас будут бить, и аж сжался.

Но ему по организму не досталось.

С применением разных способов ускорения признания ситуация была следующей: только с позволения начальства и по очень серьезным делам, где требуется большая скорость признания. Насчет дел поменьше Боряин намекнул, чтобы не очень активничали. Этот вопрос снова обсуждается в верхах, и как решит начальство – неясно. Нарком Ежов и многие наркомы союзных республик за самое широкое использование для завершения операций, но все еще не решено окончательно.

Так что пока – стойка и сон, точнее, его лишение.