Дорога на расстрел (страница 9)
По полной программе пока обрабатывают организацию белоповстанцев, что свили гнездо в районе. Их уже 64 человека, и аресты идут дальше, но придется их отдавать в область, ибо в следственной тюрьме уже места нет, а есть материалы еще на стольких же. Так сказал Боряин и подкрепил сказанное сведениями о том, что среди арестованных уже два полковника, один петлюровской армии, один из деникинской, с десяток сотников, и они от старого никак не отойдут. Ну да, то были панами сотниками, а сейчас они кто? Обыкновенные колхозники!
Так что Чарнецкий вряд ли имеет статус важного типа. Хотя он как бы подозревается в шпионаже…
Но это еще надо раскрутить. Все резоны быстро пронеслись в мыслях Вениамина, но дальше он сам себе удивился. Из его рта выплеснулся поток слов, да еще не его голосом, рычащим и грозным, совершенно не его. И по-польски! А потом и (наверное) по-немецки!
При этом Вениамин не знал польского и весьма слабо немецкий.
Поток слов рычащим басом буквально раздавил сапожника.
Он, поминутно меняя русскую речь на польскую, почти что завопил:
– Готов покаяться в своих преступлениях перед властью!
– Кайтесь!
И поведал похмельный сапожник, что грехопадение его произошло так: в мае этого года Чарнецкий и инструктор сапожной мастерской склада Иванов зашли в столовую на вокзале станции Заречной, где Иванов встретил своих знакомых. Одного из них звали Руциньский, как звали второго – сапожник забыл. Руциньский сказал, что он поляк, уроженец Варшавы, работает техником на железной дороге. Чарнецкий – что он тоже поляк, работает сапожником на вещевом складе близ станции. Еще Руциньский заинтересовался домашним адресом Чарнецкого, который его сообщил. Далее участники встречи разошлись, и новая встреча с Руциньским состоялась в июне, когда они встретились возле клуба имени Козлова.
Они снова зашли в столовую, где Руциньский стал расспрашивать, какие у Чарнецкого отношения с начальством, с кем из них ему приходилось выпивать и где вообще проживает начальство. Стефан Арнольдович ответил, что взаимоотношения с начальством у него хорошие и начальство живет в общежитии. Кстати, он там же. Руциньский высказал желание побывать у Чарнецкого дома, тот ответил, что встречаться в общежитии неудобно.
Третья встреча с ним состоялась с неделю назад, и на ней змей-искуситель Руциньский сказал, что является польским агентом и предложил давать ему информацию, что хранится на складе из обозно-вещевого имущества.
Моральных препятствий у Стефана Арнольдовича не было, сложность заключалась лишь в том, что сведений о том, сколько чего хранится – у него тоже не было. Тогда Руциньский предложил связаться с начальником обозно-вещевого отдела, втянуть его в пьянку и узнать нужное. Для этой цели Руциньский решил организовать вечеринку, куда пригласить этого вот носителя секретов. Договорились, что организуют это на октябрьские праздники, туда же будет приглашен Руциньский. Возможно, удастся и раньше, но нужен железный повод для вечеринки. Он должен был уехать в Харьков, а после приезда они собирались встретиться и все обговорить. И тут арест.
Далее Стефану Арнольдовичу вручили ручку, и он стал писать признание, с трудом удерживая ее, а Вениамин – заполнять протокол допроса. Он был коротким, чуть больше двух страниц, и выводил на шестую часть статьи.
Стефан Арнольдович свое признание уложил в пять строчек.
– Ладно, подписывайтесь под всеми страницами протокола.
Чарнецкий сделал это и попросил немного для поправки здоровья, потому что ему совсем нехорошо. Этому можно было поверить. Хотя правильнее было шпиону и ничего не давать, пусть отходит самостоятельно. Но Вениамин решил проявить сострадание и пошел на первый этаж. Там у старшего инспектора милиции Красницкого имелся некий запас самогона, который использовался для обычных арестантов, когда их утром нельзя отпустить домой, а им еще сидеть и сидеть. Если же оставить похмельного в камере, то может у неопохмелившегося случиться белая горячка. Поэтому у каждого задержанного самогонщика немного продукта отливали и в отделе была такая «Скорая помощь». Польским шпионам пока не давали, но все когда-то случается впервые. Поэтому Вениамин выпросил полстакана самогона (это почти что три четверти в пересчете на водку) и принес Чарнецкому. Тот с благодарностью взял, но чуть не уронил. Да, так и выпросишь, а он прольет и впадет в белую горячку. От судьбы не уйдешь. Вениамин остановил незадачливого шпиона и взял из сейфа недлинную медную трубку.
Он ее как-то подобрал, но никак не придумал, для чего ее использовать, и вот – нашел. Сквозь эту трубочку Чарнецкий и высосал весь самогон из стакана. Трубку пришлось помогать ему удерживать, но дело сделано.
Стефана Арнольдовича, почувствовавшего себя вновь ожившим, отправили вниз, в накопительную комнату.
А Вениамин открыл окно и проветрил в кабинете. Больно густо пахло вчерашним перегаром, свежим самогоном и самим Чарнецким. А он сам пока постоит во дворе, подышит воздухом. Дело сделано, завтра можно отдать протокол начальнику отделения. Признание есть, данные на шпиона тоже, а там пусть начальство решает, ограничиться ли полученным признанием или раскрутить сапожника получше. Вдруг он еще что-то интересное про склад расскажет, кто из сотрудников про что болтает и не пропадает ли что-то из запасов.
Меж тем параллельно с этими двумя человеческими трагедиями протекала еще одна – Ксения и утро.
Она, как и герои двух других трагедий, тоже не понимала, отчего это случилось именно с ней, да еще и на второй день отпуска! Трещала голова, во рту словно кошки нагадили, кое-что еще болело, но самым страшным было моральное ощущение своего падения, а не боли в разных местах. Ксения всерьез ощущала себя той самой дамой с камелиями, и некому было пояснить, что она, думая так, не в глубины разврата погружается, а в глубины фигни, которые сама же и придумала. Ее, естественно, воспитывали по-старому, но даже в те самые времена молодости ее мамы, и тогда такое случалось, просто умные помалкивали про случившееся, а плохие тыкали кому-то в глаза этим. А ныне как раз было много и нецерковных браков, и нецерковных же разводов (мама и бабушка к тому и другому относились крайне неполиткорректно, просто выражения эти нельзя воспроизводить на бумаге), не так уж редким был и фактический брак, то есть совместная жизнь даже без посещения загса. То бишь то, что случилось вчера, вполне могло быть прологом к нецерковному браку или фактическому сожительству. Сама Ксения такие пары знала и не считала женскую часть их кем-то вроде «бессоромних дивчат».
Но что-то мешало подумать об этом. Возможно, спотыкач, возможно, отсутствие Вениамина, что позволяло думать, что он ее «поматросил и бросил». А Ксения еще заливалась слезами, но не вставала, отчего и не видела записку на столе. А вставать уже было пора. Но ведь выйдешь в коридор и увидишь укоряющие глаза, а то и услышишь то самое определение себя! Ксения снова не учитывала, что в квартире на этот момент, кроме нее, было всего трое жильцов, один из которых, слесарь из типографии Иван Евграфыч, отсыпался после ночной смены. Еще имелись глуховатая бабка Маврикиевна, которая все собиралась и никак не могла собраться на базар, да Назарчик Рычка, который в школу не пошел, а вернулся домой и рассматривал свою коллекцию марок, одновременно репетируя при этом выражение лица больного, ибо намеревался сказать маме, что совсем болен и не смог дойти до школы. Назарчик в тот день проявил чрезмерный оптимизм и не знал, что его учительница математики случайно встретилась с мамой и сообщила ей, что сын уже три урока ее прогулял, ссылаясь на то, что у него живот болит и мама ему разрешила остаться дома, пока живот не пройдет. Мама ко времени подъема Ксении уже дошла до нужной степени каления, но до квартиры была еще далеко. Даже если бы она оказалась ближе, то все равно ей было бы не до Ксении и того, как та выглядит, и что с ней случилось.