Наконец, показалась застава: изба с полосатым шлагбаумом, обозначавшая въезд в город. После долгой переклички нас пустили, наконец внутрь, и по не мощённым улицам мы побрели туда, где возвышался каменный нижегородский тюремный замок. На наших арестантов вид округлых каменных башен произвёл самое лучшее впечатление:

– Гляди, гляди, цельный дворец для нас тут заготовили! Вот уж где разместимся в лучшем виде! – пробежал по рядам возбуждённый говор. И только опытный Фомич не разделял этих восторгов:

– Не, робяты, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Ищщо неведомо, как оно там унутри-то будет! Я, помнится, в прошлый-то раз тут неделю стоя спал…

И он, увы, оказался прав.

Здесь нас поместили на несколько дней. И, несмотря на внушительный вид этого острога, теснота тут оказалась просто неимоверная! Конечно, тюремный замок поражал своими размерами, и, казалось, бы, наша партия могла запросто разместиться тут с полным комфортом. Однако, как оказалось, острог уже был полностью забит собственными нижегородскими узниками, да так, что не было ни одной свободной камеры! И вот, когда мы, гремя цепями, вошли на тюремный двор, пришлось не только ждать, когда нас раскуют, но и еще дожидаться пока местное начальство освободит для вновь пришедших несколько помещений, распихав сидевших в них арестантов по соседним камерам.

Когда нас, наконец-то, развели по камерам, оказалось что места в них хватает лишь для того, чтобы стоять. Двое солдат буквально утрамбовали нас, как в автобусе, и оставили стоять. И действительно, здесь почти всем нам пришлось спать стоя, как лошадям. Ноги затекали мгновенно, а спать стоя было еще то мучение.

Увы, не оправдались и надежды на тепло. Каменные стены острога буквально источали ледяной зимний холод. В довершение всего, в остроге нам принялись брить полголовы, как положено арестантам.

В одно утро загремели засовы, и в камеру вошли капитан Рукавишников, еще два каких-то чина и тюремный доктор. Мы все, как положено, сдёрнули шапки.

– Отчего же они у вас не стрижены? – удивился один из местных офицеров.

– Да вот, в Москве в Бутырском замке не стали их брить! – пожаловался Рукавишников. – Такой уж попался там доктор – страшный либерал, отказал наотрез! Заявил, что по правилам на зимних этапах стричь их нельзя. Мол, головы у варнаков мёрзнут! Я говорю – а зачем же им тогла шапки? Нет, ни в какую! Так и не стали их брить, а у меня под Гороховцом один так и сбежал… – тут он покосился на меня – насилу отыскали и обратно водворили!

– Ну, хоть посекли для острастки? – добродушно спросил один из нижегородцев.

– Да посечь-то милое дело, но ведь не всегда же их поймаешь! Они и неклеймёные нынче почти все, и чего? Он скинул бубновый халат, и всё, – почитай, честный поселянин! А так, ежели полголовы обрито – всем и каждому сразу понятно, что за птица. Любой, кто посмелее только, сразу же его на съезжую и поволокёт!

– Ну, дело ваше. Желаете побрить – мы сделаем! – отозвался врач.

Постриг арестантов устроили в коридоре. Явились два местных сидельца, один с овечьими ножницами, другой с довольно-таки тупой бритвой, сделанной из осколка косы, и принялись без мыла драть наши головы. Как освободились арестантские лбы, я и заприметил у Фомича на лбу выжженную букву «О» едва заметную.

– А «В» и «Р» у меня на щеках. Под бородой-то и не видно! Вот «О» на лбу, эт да – пришлось выводить. – рассказал он. – Мне тогда наколку порохом сделали, так я, как сбёг, чтобы вывести, значит, энтот порох раскалённой иглой поджигал. Больно было – страсть! Но ничего, почти не видно под патлами-то было.

Увы, Рукавишников распорядился обновить ему татуировку, и вскоре буква «О» красовалась на лбу старого арестанта новыми красками, синяя на сизом фоне отёкшей от клейма кожи.

– Ништо! – не унывал Фомич. – Господь не выдаст, свинья не съест! Зато все видят теперя, што не простой я мужик!

Так всем нам выбрили правую половину головы. К счастью, после этого начальство решило устроить нам баню, что было очень кстати – мы все уже, обросли грязью.

– Эх, а в солдатчине-то после бани нас к девкам водили! – пожаловался Чурис.

– Так что-же ты сбежал из солдат-то, ежели там так привольно? – Хмыкнул Фомич, но Чурис ничего не ответил отвернувшись.

Из-за тесноты в камере я постоянно думал, как бы оказаться где-нибудь, где хоть немного свободнее. И, когда в камеру вошли, ну как «вошли» – открыли ее и встали у порога, с сожалением разглядывая наше людское месиво, надзиратели и один из них выкрикнул:

– Кому чистить снег охота, выходи!

Я охотно вызвался в числе первых. Подышать свежим воздухом и помахать лопатой – что может быть прекраснее после душной, пропахшей камеры?

Ночью прошла сильная метель, и свежевыпавший снег на тюремном дворе покрывал его белоснежною девственно-чистою пеленою. Взявшись за неудобные деревянные лопаты, мы недружно скребли плац, откидывая кучи рыхлого снега поближе к стенам острога. Кто-то даже затянул тюремную песню. Тут, оглянувшись во время короткого передыха по сторонам, я заметил нечто необычное: ворота острога отворились, и в них, влекомая четвёркой почтовых лошадей, въехала частная карета на санном полозу.

С трудом преодолев заснеженный двор, карета остановилась у главного тюремного корпуса. С запяток сошёл лакей в добротной шубе и, оглядевшись, открыл дверцу.

На пороге кареты, с ужасом осматривая окрестности тюремного двора, появилась очаровательная красавица в пышной серебристо-серой шубке и горностаевом манто. Рассеянно скользнув взглядом по нашим нескладным фигурам, она тотчас обернулась к спешно подошедшему к ней тюремному офицеру.

Барышня эта заинтересовала меня. Не каждый день встретишь такую красотку, особенно если ты таскаешь на себе кандалы в полпуда весом! Кроме того, красивая и добротная карета, слуги и то обстоятельство, что ей позволили заехать на тюремный двор, недвусмысленно говорили, что дамочка эта непростая.

«Может, это дочка начальника?»! – подумалось мне, и я начал разгребать снег в сторону этой кареты, приближаясь к ней все ближе и ближе.

Вскоре я оказался шагах в десяти. Барышня, как будто бы, кого-то ждала, наконец дверь тюремного корпуса растворилась и на пороге появился… узник Левицкий! Тот самый дворянин, что шёл с нашей партией в качестве заключенного. За ним вышел прежний конвойный офицер, но если корнет бросился к девушке, раскрыв объятия, то Рукавишиников, напротив, закурил папироску и остался топтаться у двери.

– Вольдемар! – воскликнула барышня и бросилась Левицкому на шею.

Корнет обнял ее, и они что-то быстро и бурно начали обсуждать на французском.

«О, как. Интересно, а я их пойму? Сильно ли мой французский отличается от их» – мелькнуло у меня в голове.

Я шваркая своею лопатою по плацу, приближался к ним всё ближе, что, впрочем, нисколько не смущало молодых людей. Разумеется, они считали, что никто из этих скотов в серых халатах не может знать здесь французского. Конечно, они были бы правы, не будь тут меня. Но, я то здесь!

Глава 4

Интерлюдия

Я стоял перед облупленным зданием вербовочного пункта в тихом квартале Марселя. В голове гудело, тело ныло от усталости, а в душе было странное чувство – не то надежда, не то обречённость.

Простояв пару минут разглядывая здание, я наконец решился и открыв дверь шагнул вперед.

Внутри пахло потом, табаком и чем-то ещё, едва уловимым, но тревожным. С потолка лениво спускался сизый дым, запах был резкий, терпкий, от дешёвых сигарет «Gitanes». За столом сидели двое мужчин в простых серых рубашках. Один – пожилой, с седыми висками, другой моложе, с насмешливыми глазами. Они молча разглядывали меня.

– Nom? – донеслось от молодого.

– Не понимаю, – только и развел я руками.

– Имя? – спросил седой, с сильным акцентом.

– Сергей, – ответил я, сглотнув. – Сергеевич Курильский.

Седой усмехнулся, стряхнул пепел в стоявшую рядом пепельницу в форме гильзы:

– Ты хочешь служить в Легионе? Тогда можешь забыть своё старое имя и начинать придумывать себе новое!

Я кивнул.

– Пять лет. Жизнь, дисциплина, братство. Мы не спрашиваем о прошлом, не требуем объяснений. Ты будешь жить среди таких же, как ты, мужчин без прошлого, но с будущим. Взамен – всё, что даёт Легион. Французский паспорт. Честь. Шанс начать всё заново.

Пожилой посмотрел на меня внимательно:

– Россия? Украина? Польша?

– Россия.

– Жарковато для парня из такой холодной страны! – затянувшись сигаретой, философски заметил он. – Выдержишь? Там некому жаловаться! За этим порогом тебя ждёт пыль, кровь, жар Африки, духота джунглей и иссушающие ветры Корсики. Сейчас мы набираем людей во второй иностранный пехотный полк, его батальоны сейчас дислоцированы в Чаде. Пустыни, горы… и война, о которой не принято говорить. Но зато ты увидишь мир. Легион пройдёт через твою кровь, через твои кости. Ты станешь другим. Французский знаешь?

Я пожал плечами.

– Немного.

Вербовщик окинул меня внимательным, цепким взглядом.

– Формально ты должен знать его хорошо, чтобы служить в Легионе. Но на самом деле, я вижу, ты парень сообразительный, не то что эти макаки, что приходят к нам последнее время. Выучишь! Жалованье небольшое, но кто сюда идёт ради денег? Через пять лет – гражданство.

Ручка дрожала в пальцах, когда я подписал. В тот момент я не знал, что жду впереди. Только одно было ясно: назад дороги больше нет.

В Легионе я оттрубил пять лет. Чад, Мали, ЦАР – всё, как положено. Чернокожих обезьян действительно оказалось многовато, а жалованье – маловато, и контракта на второй срок я не подписал. Впрочем, когда моя пятилетка закончилась, я уже точно знал, чем буду заниматься…

* * *

Воспоминания растаяли в серебристой дымке, вернув меня из жаркой Африки в морозную русскую реальность, с каретами, крепостными стенами, и этими двумя аристократами.

Барышня уткнулась лицом в грудь Левицкого, плечи ее содрогались. Когда она вновь подняла на него глаза, её лицо было бледным, а во взоре застыло беспокойство. Капитан Рукавишников, кажется, совсем слился с серыми стенами острога; конвойные у ворот равнодушно наблюдали за этой душераздирающей сценой.

– Вольдемар! – вновь тихо произнесла она, когда наконец подняла голову.

Левицкий ласково смотрел на нее сверху вниз, с высоты своего роста; он по-прежнему держался прямо, с каким-то упрямым достоинством.

– Ольга… Ты настигла наш конвой… – голос его был хриплым, но в нём теплилась улыбка. – Право же, не стоило! Отправляться в такой путь, по зимней дороге, одной!

– Со мною мадам Де Лаваль! – Как ты? Что с тобой? Пока ты содержался в Москве, я писала письма, но не знала, доходят ли они… – Ольга сжала его руку, словно пытаясь согреть её в своих.

– Доходят, верно, не все. Как я? Ну, ты сама можешь это видеть! Путь в Сибирь – не праздничный выезд по Невскому! Голод, холод, кандалы… Конечно, мне приходится далеко не столь плохо, как этим вот бедолагам, – тут он кивнул на меня – Но каторга есть каторга, а Сибирь, сестрёнка, есть Сибирь. Мне очень тяжело, скорее нравственно, чем физически, я каждый день думаю о произошедшем. Но, видишь, пока ещё живой.

– Ты спас меня, – Ольга прикусила губу, сдерживая слёзы. – Ты нуждаешься в чём-то? Я привезла немного денег, хлеба… Может быть, что-то ещё можно передать? – она взглянула на стоящего неподалёку Рукавишникова, но тот старательно отворачивался.

Владимир Левицкий чуть заметно усмехнулся:

– Деньги всегда нужны. Боюсь, только, что не смогу их взять – тебе они теперь нужнее меня. Я что? Я – конченный и пропащий человек! Не беспокойся за меня, Ольга.

– Как я могу не беспокоиться? – голос девушки задрожал. – В поместье дела идут плохо. Над Семизерово установили опеку, и крестьяне в смятении а чужие люди теперь хозяйничают в нём, наживаясь на нашем несчастье… Если бы ты знал, сколько бед свалилось после твоего ареста…

Владимир вздохнул и отвёл взгляд в сторону.