Не без удивления посмотрел я на эту простую женщину, которая сама решилась пойти за мужем ни много ни мало – в Сибирь, на каторгу. Она вызывала у меня уважение. Вот так вот бросить все и отправиться за своим мужиком на край света – это, знаете ли, дорогого стоит! Настоящая женщина, может это то самое, что мы потеряли. Не чета свистулькам, которые орут, на каждом углу мужик должен зарабатывать триллион долларов в секунду, чтобы она на него посмотрела.

Вообще, я человек совершенно не сентиментальный. Две войны и последующая, хм, деятельность совершено выбили из меня все иллюзии относительно рода человеческого. Но вот этой простой деревенской бабе мне вдруг искренне захотелось помочь, да и унтеру заодно в суп плюнуть, – задолжал он мне, как и предыдущему хозяину тела. Ведь именно благодаря ему я здесь оказался в кандалах, а долги я привык отдавать!

– Слышь, как тебя там… Сидорчук, да? – обратился я к солдату. – Пусти бабу к мужу, чего тебе стоит?

– Не положено! – отрезал служивый, почему-то оглядываясь на дверь караулки.

– Да чего ты! Никто и не узнает! – почувствовав колебания служилого, наседал я, но Сидорчук снова как-то тоскливо оглянулся на дверь караулки.

И тут я понял, что унтер Палицын, видимо положил на эту бабу глаз, и теперь он ждёт, когда она, намучавшись на морозе, сама придёт в караулку.

Вот только шиш ему, и я осклабился, готовясь к переговорам ведь у меня было, что предложить солдату.

Глава 3

– Ну Сидорчук ты ж православный? – начал я вкрадчиво, и тут же получил кивок.

– Воот, – и я воздел в вверх палец. – А все православные братья во христе, а некоторые даже сестры, – кивнул я на женщину, закутавшуюся в шаль.

– Хах, – хмыкнул он, будто хохму, остальные же слушали меня с интересом.

– А как звать то тебя? – переключился я.

– Петруша, – протянул он.

– Петр значит, – заключил я, и солдат даже горделиво расправил плечи. – Так вот Петр. День был длинный и холодный все устали. Как мы, так и вы! Вот только в караул тебя поставили еще полночи стоять да охранять, дабы всякого не было, – и я повертел рукой в воздухе.

– Ну и? – хмуро кивнул он, и смерил меня взглядом.

– Вот! А охота же отдохнуть. Давай поступим так, ты поможешь нашей сестре во христе, не оставишь ее на погибель. Ты на нее глянь, она здесь замерзнет, но не пойдет! А мы поможем тебе, – предложил я.

– И как же ты! Сможешь мне помочь то? – со скепсисом и в тоже время с интересом спросил он.

– Так не только я, а посчитай все обсчество. Коли чего в бараке начнётся. Так мы сами и утихомирим буянов, а коли не справимся, вас кликнем, и будет спокойная ночь. Чего поможем то бабаньке то? – оглядел я катаржников.

– Поможем, чего не помочь то, – хмыкнул один из моих соседей.

Сидорчук ответил не сразу, и внимательно оглядел нас и с сомнением произнес.

– А ежели унтер углядит? – наконец выдал он и поежился.

– Не углядит, мы в уголок ее за спинами спрячем. А под утро она уйдет, ни кто и не приметит. Сейчас же ее дровами загрузим. Да за спинами спрячем, а ты и не оглядывайся, ежели чего не видел. За то ночь будет спокойна, и ты православную душу спасешь, – закончил я.

– Я за тебя молиться буду Петр, ну помоги а? – подключилась женщина с мольбой в глазах.

– Ах, ну смотри! Коли достанется мне, то и тебе несдобровать! – сдался солдат. – А ну пошевеливайтесь! Чего застыли! – прикрикнул он.

Нагрузившись дровами по самые глаза, мы обступили со всех сторон женщину и двинулись в обратный путь за Сидорчуком.

На обратном пути наткнулись на нашего офицера, стоявшего у распряжённых саней. Он разговаривал с какой-то чудной личностью в арестантской форме:

– Корнет, ну что же вы, в общий-то барак? Извольте к нам, вон к Николаю Карловичу в пристрой, вы там совершенно покойно устроитесь! – увещевал наш офицер этого странного типа.

Человек этот и вправду был примечателен: вроде одет примерно также, как и остальные каторжные, но тюремная форма на нём явно хорошей ткани, а поверх одет весьма приличный тулуп, кроме того, кандалов на нём не было и в помине.

– Буду весьма признателен, господин капитан, однако, не будет ли это обременять вас? И, особенно, не послужит ли мой визит в караульное помещение какой-то дискредитации? – очень вежливо ответил необычный арестант.

– Ах оставьте! Какие счёты! Буду рад услужить образованному человеку! – возмутился конвойный офицер.

Дальнейшего я не услышал: мы с поленьями вошли в наш заиндевелый барак. Тут же высыпали дрова возле печки, я схватил женщину за руку и тут же увел в самый конец, на нее косились с интересом, но ни кто ничего так и не сказал. А там пару минут розыска и ее не путевый мужичок нашелся.

Был он не высокого роста, худощавый и чуть горбился, и с большой растрепанной бородой.

– Глашка, – едва слышно прошептал он замерев на месте. – А ты тут чего? А как же хозяйство?

– А вот, так! – и она шагнув обняла его, тут же положив голову на его плечи. – А чего хозяйство, на старшего оставила. Собралась да за тобой. Куда ж ты без меня дуралей. Куда ты, туда и я!

Они так и замерли обнявшись, а на душе у меня как то тепло стало, и я тихонько раздвигая толпу вернулся к печке, все таки погреться хотелось.

Не без труда разожгли мы огонь, печь, действительно, отчаянно дымила, к тому же в ней не было ни вьюшки, ни топочной, ни поддувальной дверки. Зато, когда дрова всё-таки разгорелись, все арестанты с удовольствием смотрели на ярко-красные угли, несущие такое долгожданное тепло.

Вскоре объявился Сидорчук и захватив пару ссыльных, которые возвратились с огромным закопчённым котлом с пшеничной кашей. Её разложили на множество солдатских котелков, арестанты тотчас достали деревянные ложки и бросились шуровать ими. У меня ничего подобного не оказалось.

– Накося. Держи! – протянули мне широкую щепку. Ею то ешь а что поделаешь? – и пришлось черпать кашу, стараясь уберечь язык и губы от случайных заноз.

Несколько солдат задержалось с нами. Я воспользовался этим, чтобы подробнее расспросить – куда я попал и как зовут местное каторжанское начальство.

Оказалось, нашего конвойного офицера звали капитан Рукавишников. Солдат Сидорчук охотно рассказал, что тот – боевой офицер, отличился под Севастополем, имел ордена, но по ранению был отправлен в служить в конвойную службу.

– Как же его с орденами так сильно понизили? – удивился было я, но Петр не согласился.

– Ты што, милой? Охфицеры тут доброе жалование получают! Служба, конечно, тяжёлая, но и доходная очень: им и кормовые, и с арестантского содержания вашего кое-чего небось перепадает… Почитай, раза в три больше получают конвойные-то, чем в обычном линейном батальоне!

– А ваш брат чего имеет? – продолжил я распрашивать.

– Не, у нас одна служба. Только и знай, что с вами, варнаками, шарахаться туда-сюда. Ну мы дальше Нижнего не пойдём, сдадим вас там в острог, да и марш-марш обратно. А вас дальше Нижегородский линейный батальон поведет. Только капитан и пойдёт с вами, до самого Нерчинска!

– Слушай, а это что за тип был, что с капитаном давеча разговаривал? Не пойму, одет как арестант, а с ним на вы…

– Дворянин это осуждённый, – пояснил Сидорчук. – Им поблажка есть: дозволяется в санях кататься, не своим ходом до Сибири чапать.

Меня это конечно удивило. Не знал, что дворяне тоже ссылаются в Сибирь с простым народом. Нет, про декабристов я, конечно, слышал, но думал, что это была разовая акция, а тут, оказывается, это обычное дело.

– И за что его?

– Да кто знает? Он с нашим братом не откровенничает! – отмахнулся солдат.

Ночью сидя на нарах, когда суета улеглась, и я остался один наедине со своими мыслями. Я пытался уложить в голове, что нынче у меня новая жизнь, и я оказался в прошлом. И ни какой надежды на возвращение нет, а мне вспомнились последние мгновения моей жизни. Так то весьма интересно могло сложиться, если бы я попал в какого-нибудь дворянина и имел деревеньки крепостных.

«Мне бы водки речушку, да баб деревеньку. Я бы пил потихоньку и любил помаленьку» – вспомнился мне стих Есенина, а на губах заиграл улыбка.

С утра пока еще нас не подняли, Глашку вытолкали на улицу, пока не заявился унтер.

Палицын с утра выглядел не выспавшимся и злым, и вовсю раздавал зуботычины, что арестантам, что солдатам. Судя по всему, ночь его прошла не так интересно, как он рассчитывал. Нас вывели во двор и начали сковывать, приклёпывая к длинной общей цепи, пронизывающей весь строй арестантов.

– Так, а у этого ведь нету кандалов! Николай Карлович, не найдётся ли у вас пары вериг для этого молодца? – заметив меня без железа на запястьях, обратился к коменданту Рукавишников.

– Александр Валерьяныч, ножные у нас есть с того, беглого… – начал было Палицын, но капитан, обернувшись, так яростно посмотрел на унтера, что он тотчас же заткнулся.

– Раз есть, так не морочьте мне голову! Одеть на него, и вся недолга! – проскрипел офицер.

– Слушаюсь! – тут же выпрямился унтер.

Я же молча наблюдал за происходящим, а в голове лишь мысли бегали, что и к офицерику у меня счет есть, да еще и не малый.

«Ни чего и до тебя доберусь, морда ты офицерская. На всю жизнь меня запомнишь», – со скрытой злобой смотрел я на него.

Меня сковали в одной четвёрке с Викентием, которого все коротко и уважительно звали Фомич, рыжим балагуром Софроном, которого все звали Чурис и молчуном-кузнецом по имени Тит. На ноги мне сначала накрутили кожаные ремни – «подкандальники», а поверх них повесили тяжеленые, килограмм, наверное, в восемь, ножные кандалы.

Как водится, сборы заняли очень много времени, но, наконец, мы двинулись. Как же неудобно оказалось идти! Цепи на ногах ощутимо резали шаг, полоски кожи подкандальников не очень-то защищают от холода, и железо, остывая на морозе, буквально обжигало холодом, а иной раз еще и натирали так, то сдиралась вся кожа до мяса. И никакие жалобы не принимались! Хочешь не хочешь, а двигаешь ногами – ведь все привязаны к общей цепи, или как ее тут кличут, к «шнуру».

– Это еще добрые порядки теперя, что на цепь всех сажат! – рассказывал нам, бывалый Фомич. – Раньше то, нас на прут сажали. Вот беда-то была! Он жёсткий, кованый, с гранью: и как идёт кто невпопад, так пиши пропало – одни дёргают, другие тормозят, третьи тащут… А как по городу идёшь, иной раз и не завернуть: не изогнуть прут сходу-то. Так что цепь, это, братцы, милое дело теперя. И не заметишь, как до Тобольска дотопаем!

– А что Тобольск? Нас там оставят? – спросил я.

– Ни! У кажного своё место определенно еще в судебном присутствии было. А ежели нет – в Тобольске распределят. Так что ты того, поинтересуйсси, куда тебя отправят-то. А то Сибирь, знаешь, большая, и живут там люди ох как по-разному!

Два дня мы шли в Нижний Новгород. За это время я успел перезнакомиться с большей частью команды. Народ тут был самый разный, но большинство – крестьяне или дворовые. Был купец, Еремей Парамонов, подвергнутый торговой казни, лишению всех прав состояния и ссылке. Зосим Новиков, из духовного сословия, не признававшийся, в чём виноват, но, вроде бы, укравший какой-то ценный крест у протоиерея, и обвинённый за то в святотатстве и богохульстве. А так же варнак Фомич, бежавший когда-то с пожизненной каторги и водворяемый теперь обратно.

Ну и наконец, был таинственный для нас, простых колодников, корнет Левицкий, ехавший отдельно от партии, в санях.

Потянулись улицы нижегородских предместий. Набежали дети, и тут же бросились швырять в нас снежками. Взрослые, особенно женщины, напротив, подходили ближе, подавали хлеб и мелкие деньги. Арестанты истово, со слезой в голосе благодарили дарителей.

– Давай-давай, пожалостливей вой, бабы – оне такое любят! – учил неопытных арестантов Фомич. Я же лишь кривился на такое.