Путь арестантской партии оказался трудным и очень нервным из – за того что все были прикованы к железной цепи, а шаг арестантов сильно сковывался длиной ножных кандалов. Идти надо было более-менее в ногу, иначе начинались толчки, рывки; одни подталкивали, другие задерживали, и из-за этого постоянно вспыхивала ругань. Конвойные солдаты то и дело поторапливали заключенных:

– Шевелись! Шибче шагай! А то в лесу ночевать положим, и железа не снимем, мать вашу!

Иной раз угрозы эти сопровождались чувствительными тычками прикладами. В общем, ближе к ночи нас заставили чуть ли не рысцой бежать, гремя замёрзшими, заиндевелыми кандалами.

– Это о чём они? – недоумённо спросил я у соседа Викентия.

– Да знамо что! – устало, ответил он, досадуя, видимо, на то, что приходится ему объяснят все на свете свалившемуся ему на голову. – Надобно дойти нам до этапа, где барак есть для нашего брата – арестанта, караулка для охраны, ну и поснедать всем дадут. А у нас, вишь, всё кака-то неустойка: то один сбежал, то другой пристёгнут, – тут он покосился красноречиво на меня. – Да и идём мы недружно – бабы с детьми сильно мешкают. Оттого ход дневной и не выполняем!

Я было хотел его еще расспросить, да только Викентий, видать, не был расположен со мною болтать.

– Ладно, замовкни да шевели поршнями. А то тоже придётся тебя обчеству за собою волочить!

В середине партии какой-то слабосильный арестант уже едва передвигал ноги. Увлекаемый общей цепью, он то и дело падал и волочился по утоптанному снегу, вызывая яростную ругань других арестантов. Те, не имея возможности никак ударить его, вынуждены были ограничиться бранью, вкладывая в разные интересные слова всё своё негодование на нестойкого.

Мне и самому приходилось несладко. Привязанный сбоку основной парии, я то и дело оказывался на обочине, с трудом передвигая ноги через глубокий, неутоптанный снег.

Лишь затемно наша партия добралась до установленного места ночёвки – этапа в селе Большак. Сначала казаки, съездившие на разведку, доложили что до этапа осталась буквально верста.

– Поднажали, бубновые! – раздался крик.

И действительно – четверти часа не прошло, как впереди показались тусклые огоньки, а затем и деревянный частокол с тяжёлыми, выкрашенными чёрными и белыми полосами, воротами.

Стоявший у ворот в такой же полосатой будке солдат немедля вызвал начальство. Последнее пришлось подождать, – командир этапного пункта, как оказалось, уже спал, и никто из местных служителей не осмеливался его разбудить. В конце концов, глядя на своих, приплясывающих на морозе людей, сопровождавший партию офицер заявил, что это чёрт знает что такое, и решительно вошёл внутрь.

Только после этого из дежурки показался заспанный обер-офицер в накинутой прямо на рубашку шинели, перекинулся парой слов с начальником парии, хмуро оглядел колонну арестантов и махнул рукой. И лишь тогда отворились тяжелые скрипучие ворота, впуская насквозь замерзших людей внутрь.

Во дворе находилось несколько деревянных построек – унылые, покрытые облупившейся жёлтой краской, крытые дранкой бараки. В один потянулись конвойные солдаты, в другие повели арестантов. Часть баб одетых по-крестьянски и без кандалов потянулась вслед за мужиками, но унтер Палицын с нехорошей усмешкой остановил их:

– Паазвольте, барышни, пройтить в вот эту, – и он указал на караульное помещение. – Где будет вам тепло и чисто, и может быть, даже сытно!

Бабы переглянулись, по их рядам пронесся испуганный шёпот, тем не менее, оглядываясь по сторонам, женщины несмело проследовали в караулку.

– А вам, мадама, бальный билет надобен? Чего тут топчесси? Заходи уже!

– Я не каторжная, господин охфицер, я мужняя жена. Своею волей за мужем иду, в Сибирскую землю. Мне с энтими марамойками в ваш вертеп идтить невмочно!

– Да ты как смеешь нашу кордигардню вертепом обзывать! – нарочито возмутился унтер.

– Пустите к мужу, господин охфицер, а то я господину коменданту на вас нажалуюсь! Где это видано, жену к мужу не пускати?

– Не положено! Иди сюды, а не хочешь – на морозе будешь ночевать! – сурово оборвал её унтер. – Ну што, идёшь?

Баба возмущённо покачала головой, оставшись на месте. Чем кончилось дело, я не увидел: нас ввели внутрь мужского барака.

Внутри было темно и очень холодно. Похоже барак никто не удосужился протопить, и было в нём ничуть не теплее, чем на улице! Как оказалось, внутри были только дощатые, в два этажа, нары, причём кое-где присыпанные снегом, который вдувался неугомонным ветром сквозь многочисленные щели в дранке крыши.

Арестанты начали роптать, те кто стоял сбоку и был на виду шёпотом проклинали судьбу, а вот колодники в середине колонны, спрятавшись от взоров охраны за спинами товарищей, бузили много решительнее и громче.

– Да мы тут околеем! Где это видано – зимою, да не топить?! – раздавались возмущённые вопли.

Тем временем пришёл заспанный мужик, и начал размыкать кандалы. Происходило это очень-очень медленно – ведь мастер был один, а скованных арестантов – добрая сотня!

– Да пошевеливайся ты, ирод! – погоняли каторжные мастерового, сначала тихонько бурча себе под нос, потом ропща всё громче и громче. Присутствовавшим в казарме солдатам тоже не нравилась эта задержка – им явно не терпелось развязаться со всем этим делом и идти уже к себе в тёплую караулку. В конце концов у унтера Палицына не выдержали нервы:

– Ша! Никшни! – грозно рыкнул он колодникам, затем, обернувшись к солдатам, приказал:

– Федот, иди-тко скажи начальству, чтобы еще прислали какого ни есть мастерового, а то куковать нам тут до морковкиного заговения!

– Да нетути николе другого – не прерывая работу, отозвался кузнец. – Один токмо Васька Патлатый, да он сейчас женскай пол расковывает. Тот ишшо работничек!

Услышав это, толпа арестантов буквально загудела. Всем хотелось уцепить зубами краюху хлеба и упасть на нары, а тут приходилось ждать!

Смотрел я на всё это, и мысли мои метались, как бурундук по сосне. Крепко усвоенная в армии манера поведения: «не высовывайся, кто везет, на том и едут» вступила в яростную, до зубовного скрежета, борьбу с природной активностью и понятым на гражданке принципом: спасение утопающего дело рук самого утопающего.

– Господин офицер, а может спросить кого из арестантов, – небось есть тут кузнец аль подмастерье какой, что сможет подсобить с кандалами? – громко выдал я.

Унтер Палицын уставился на меня своими оловянными глазами.

– А ты откель, такой прыткой? Деревня-деревней, а туда же – «подсобить»! Тьфу! Ты сам-то с металлом работать могёшь?

– А то нет? Что там уметь-та? – с искренним изумлением спросил я.

Как я уже успел заметить, работа была совсем несложная – просто выбить заклёпку ударом молотка по керну. И, повысив голос, чтобы перекричать ропот арестантской команды, воскликнул:

– А есть тут кузнец?

– Тит вон, говаривал, что ковалем был! – тотчас послышалось откуда-то из заднего ряда.

– Энто кто тут такой?

– Да вон он, вон! – зашумели арестанты, указывая на высокого, молчаливого бугая. Он, пожалуй, один из всех нас не возмущался и не кричал, просто тихонько стоя в своём арестантском халате и наивно хлопая задумчивыми, как у молодого бычка, глазами с белёсыми ресницами и веснушками на веках. Да и был он молод, на вид едва двадцать лет не больше.

– Не положено! – грозно повышая голос, прокричал Палицын, пытаясь, видать, утихомирить наш гомон, но тут вдруг солдаты, до того довольно расслабленно внимавшие возмущению колодников и даже, вроде бы, сочувствующие нам, начали шикать и колотить людей – кто прикладами, а кто ножнами от тесаков. Оказалось, на крики в барак зашёл наш конвойный офицер и комендант этапного острога – лысоватый толстяк в накинутом прямо на рубашку тулупе.

По тому, как вытянулись солдаты и затихли арестанты, тотчас же стало ясно – офицер здесь это царь и бог, и зависит от него очень многое, возможно, и сама жизнь арестанта.

– Отчего же не топлена печь? – удивлённо спросил наш офицер, указывая на стоящую прямо посреди барака приличного вида голландку.

– Дурно сложена, дымит! – скривившись, как от зубной боли, произнёс комендант.

– Ну, подышали бы колодники дымом. От этого никто еще не умирал. А вот как кто замёрзнет – вот это будет штука! Распорядитесь выдать дров!

– Ну это решительно невозможно! Тут всё в дыму будет. И истопник-то спит давно, и дров некому принести…

Комендант явственно включил дурака и совершенно не желал тратить дров на обогрев наших замерших тел.

Тут и решился вновь выступить, благо стоял как раз с самого краю, на видном месте.

– Ваше высокоблагородие, господин офицер! Не дайте нам тут погибнуть совсем, извольте разрешить подсобить мастеровому, снять наше железо! Вон у нас кузнец есть, пусть поработает на благо! А дрова принести – это тоже сможем, вон уже раскованные, лишь дайте солдат сопроводить до поленницы и обратно! – Влез я.

Не успел я договорить, как унтер Палицын, громыхая подкованными сапогами, вплотную подошёл ко мне и замахнулся с очевидным желанием врезать по уху.

– Это кто тут смелый такой?

– Погоди, – поморщившись, негромко произнёс офицер, и унтер, как простой солдат, вытянулся по стойке смирно.

– Расковать вот этого и вот этого, – негромко и как будто устало произнёс офицер. – Ему – он показал на кузнеца – дать молоток и керн для работы, а этот, – и он ткнул в меня, – говорливый, пусть возьмёт себе еще двоих и притащит дрова с дровяного склада по указанию Николая Карловича – он кивнул в сторону коменданта.

Арестанты радостно зашумели.

– Эй, Сидорчук! – распорядился унтер. – Этому ухарю руки развяжи, а ноги евойные оставь связанными, а то больно он прыток!

Солдаты отвязали меня от общей цепи, оставив на ногах путы из конопляной веревки.

– Ну шта, пошли за дровами! – велел солдат, выводя меня и еще пару колодников во двор, обратно на зимнюю стужу.

Мы прошли по хрустящему снегу мимо длинного строения, где судя по всему располагалась канцелярия и была караулка, где помещались унтер-офицеры и солдаты конвоя, и зашли за угол, где высилась огромная, засыпанная снегом поленница.

– Эвона, скока тут дров! – изумлённо присвистнул один из арестантов, долговязый молодой паренек с нечесаными рыжими вихрами. – А што же не давали-то нам дровей-то?

– Да известно што! – откликнулся Сидорчук, запахивая поплотнее шинель. – Дрова энти давно уже кому-нибудь запроданы, вот и жилиться их благородие. Вам ежели правильно топить – это сажень сжечь, а то и полторы. А оно всё денех стоит, кажно полено!

– Ну, не по-людски это – заметил второй наш сотоварищ, приземистый коренастый крепыш со скуластым лицом.

– Ну а кто спросит-та? Разве на Страшном суде, так оно когда еще будет? Ну так их нее благородие уж найдётся что отвечать: для жены, мол, для детишек стараюсся, а этим варнакам всё одно в Сибири помирать лютой смертью, так чего их и жалеть?

– Вам может подсобить? А то я туточки всё одно зря мёрзну! – вдруг послышался женский голос.

Я оглянулся и увидел бабу, – ту самую, что давеча не хотела заходить в караулку.

– А вы… А ты что тут делаешь?

– Дак, вот, осталася тут куковать! В караулку не пойду, к охальникам этим, а к вам, в общую, не пускають! Вот и торчу на морозе-то, не знаю как жива наутро буду!

– А, так ты вольная, за мужем в Сибирь идёшь? – догадался я, вспомнив только что виденную сцену с унтером.

– Дак вот, муж мой у вас в бараке теперича, а я туточки мёрзну. А он у меня – тут в голосе бабы послышались слёзы – сам-то телок-телком, пропадёт среди варнаков каторжных!

– Ну, ну, не реви! – остановил я близящееся бабьё слёзоизвержение. – Давай, сейчас чего-нибудь придумаем!