Я покосился назад и глянул на одного из новеньких, что в Нижегородском остроге к нашей арестантской партии добавили еще и нижегородских каторжников. Соответственно, в Казани, Перми и в Екатеринбурге нам еще подкинут местных, и таким образом среди нас появились незнакомые лица.

Один из таких подкидышей следовал по левую руку от меня. В этом море бородатых рязанских рож выглядел он, прямо скажем, очень и очень экзотично. Высокий, худой, в круглых очёчках, с явно иудейскими чертами лица.

– Я, в самом деле, таки послушник Спасского Собора, Зосим, – сразу пояснил он свою принадлежность видя нашу реакцию.

– Что? Ты? Послушник? Не брехай, – донеслось, откуда то сзади.

– А чем вы таки, сударь, недовольны? – улыбнувшись спросил тот, глядя на всех нас поверх своих круглых очочков.

– Да ты с виду, как бы это сказать, человек такой… не православный! – с улыбкой ответил я ему.

Зосим на это лишь фыркнул.

– Ой, я вас умоляю! Если видите горбатый нос, сразу думаете, что я-таки иудей? А вот и нет! Ну, то есть, таки да, по рождению я Ицхак Моисеевич Шнеерсон. Но, хвала законам Российской империи, в православие перейти может каждый и всегда! Так что я таки Зосим, послушник Спасского староярмарочного собора! Вот тебе крест, – и он попытался что-то эдакое исполнить гремя канадалами.

Поначалу я ничего решительно не понял, но слово «староярмарочного» вывело меня из ступора.

– А, так это что, церковь возле… Нижегородской ярмарки? – поинтересовался я.

– Она самая! – кивнул Зосим.

– Ага… – только и выдал я вспоминая, что вроде бы евреи имели черту оседлости, то есть где родился там и пригодился. Вот только странно, как он там оказался или я чего-то не знаю и не понимаю.

– Вот. Вы сразу сказали «ага». Узнаю интеллигентного человека! А я сразу вас заметил, – и «Зосим» оглядел окружавших нас. – Разве какой-нибудь деревенский вахлак сказал бы так «Ага»?

– Ну, то есть, ты, будучи евреем, перешёл в православие, специально чтобы преодолеть «черту осёдлости» и проворачивать всякие делишки на Нижегородской ярмарке? Да ты, «Зосим», я посмотрю, тот еще фрукт! – уточнил я.

– Ой, ну я вас умоляю! Разве я-таки в чём виноват? Таковы законы Российской Империи. Я тут решительно не при чем, – скривился сын еврейского народа.

– Ну-ну. И как ты загремел на цугундер? – спросил я, ну а чем еще на этапе себя развлекать только разговорами.

– Тю, да разве это сложно в наше время? Ну да, я в свободное от службы время имел свой маленький интерес на ярмарочной бирже. И, да, я-таки впарил хивинцам несколько ассигнатов… ну, не совсем настоящие. А что такова? Это же враги православия – хивинцы! У них там рабство и прочие ужасы! Тем более, они увезут эти деньги к себе в Хиву, и здесь их больше никто бы и не увидел! Но нет, начальство раздуло из мухи слона, и вот я здесь в самом прежалком виде! Разве это плохо? – с грустью закончил он и на некоторое время опять наступила тишина, разбавляемая звоном кандалов.

– Тит, а Тит! – окликнул я впереди идущего.

– Чего? – охотно откликнулся подобревший после выпивки здоровяк-кузнец.

– А дай-ка этому шлемазлу отхлебнуть из шкалика! – произнёс я, догадываясь, что этот забавный крендель может порассказать еще много всего интересного, стоит только развязать ему язык как следует.

– Ой, я вас умоляю! – произнёс «Зосим» с видом герцогини, которой предложили вместо чистого кокаина понюхать солдатской махорки. – Да кто же пьёт эту гадость? Я же Вам не поц какой-то! А впрочем, давайте! – ухватил он протянутую емкость, отхлебнув из почти опустевшего шкалика, Изя-Зосим слегка порозовел и принялся бойчее греметь кандалами.

– Так а где ты жил сначала – то? – не отставал я от этого аналога Остапа Бендера.

– Житие мое протекало в славном городе Одессе, где тепло и очень много всякого гешефту! – начал еврей.

– Ну а сбежал-то чего? – подзадорил я его.

– Увы, – Зосим попытался воздеть кверху руки, отчего только загремел кандалами. – Злая судьба навлекла на меня несправедливые обвинения, и я вынужден был бросить всё и покинуть столь чудный край…

– Украл чего, что ли? – напрямик спросил Фомич, с хитринкой в глазах прислушивавшийся к нашему разговору.

– Ой, ну я вас умоляю? Ну отчего сразу «украл»? Ну да, тот вексель был поддельным. А что делать? Ко мне пришли, таки уважаемые люди, и говорят: «Изя, можешь сделать вексель?» Ну, то есть они так, конечно, не сказали, упаси Боже! Нет, они сказали мне: Изя, можешь сделать бумагу по образцу? А это были, между прочим, друзья моего покойного батюшки! Ну я, как хороший мальчик, значит, применил всё своё искусство, и сделал всё в лучшем виде, и что же? Оказалось, я подделал вексель на полмиллиона! Вы понимаете? Вексель! И один очень уважаемый в городе зернопромышленник очень на меня обиделся. А он, между прочим – грек. А они все головорезы, каких поискать! Этот, безо всякого преувеличения, достойный человек на досуге приторговывал оружием с сербскими и болгарскими инсургентами. И тот вексель как-то затрагивал их интерес. Боже милосердный! Я когда всё это узнал – на мне же лица не было! И натурально, пришлось мне бежать, а куда мне бежать? Такой воспитанный человек как я, в провинции просто зачахнет. За границу мне было нельзя – не было паспорта… тогда. И куда, спрашивается, мне-таки ехать? В Киев? Он и так скоро лопнет от ашкенази! Конечно, столь тонко чествующему человеку как я следовало податься в столицу. И вот, я быстренько окрестился и оказался…

– В Нижнем? – перебил его кто-то.

– Ну что вы! В Москве! Поначалу-то я в Москве обретался.

– А что же ты оттуда в Нижний-то рванул? – давясь от смеха, спросил я.

– Ой, ну это вообще смешная история. Приходят ко мне люди, и говорят – а можешь ли ты, Изя, сделать то-то и то-то, и показывают мне образцы. Ну я, говорю – «конечно, об чём вы сомневаетесь?» Ну и сделал, по самому разумному прайсу. Кто же знал, что я сделал нотариальную форму? И что же вы думаете? Эти люди оформили на бланке договор купли продажи на… Что бы вы думали?

– На что?

– На дом уважаемого человека и купца первой гильдии! Вот так вот, ни много ни мало! Продали его какому-то английскому милорду! Открыли на один день фальшивую нотариальную контору, оформили всё моими бланками, получили задаток в семьдесят тыщ, и фьють – скрылись на тройках, будто бы их и не было! И когда начался весь этот кипишь, куда было податься бедному Изе?

– И куда же? – поддержаял я его тон. Наверняка в саму столицу блистательный Санкт-Петербург (Петроград я не помню как называли тогда). Эх балы, мамзели и хруст французской бурки!

– Точно! И как ви-таки догадались? Нет, я определённо в вас не ошибся! Ещё когда под Рождество ви чистили снег, а я наблюдал за тем, как ви слушаете разговор того молодого господина и юной особы, я задал себе вопрос: «Изя, зачем бы деревенский парень стал бы слушать господские толки? Что он в этом вообще понимает? А потом присмотрелся и понял – ви таки понимаете, об чём они балакают»!

«Ух ты, какой глазастый! Ему палец в рот не клади!» – подумал я. Вот же хитрый Изя Шнеерсон!

Однако Фомич посматривал искоса на Изю-Зосима с ироничной хитринкою, будто бы говоря про себя «Ой, кому ты паришь?»

– А скажи-ка, мил человек – вдруг спросил он – а как же ты туда-сюда слонялсси, ежели на всех заставах требуют с приезжего пачпорт? И пачпорт энтот еще пойди получи!

– Ой, ну я вас умоляю! – с видом оскорбленной добродетели хмыкнул Изя-Зосим. – Да неужели человек еврейского происхождения не сможет добыть себе какой ни есть пачпорт? Я попросил почтенных людей, они записали меня своим приказчиком и рассказали в Городской Думе, что желают отправить меня по торговым делам во внутренние губернии нашей великой Империи.

– А что так можно? – прогудел Тит.

– Ой, я вас таки умоляю! Ви стряпчий? Законник? Может быть, ви секретарь судебного присутствия, городничий или даже прокурор? Раз так, ви би лучше представили нам Уложение о каторжанах, или Устав о содержащихся под стражею! Вот это было бы полезный предмет, а не то что ви тут говорите! Вот если бы вы нашли там скажем Уложение о каторжных – вот это было бы дело!

– Что, в смысле? Какое Уложение? Какой Устав? – не понял я.

– Уложение, по которому мы все тут устроены! Уверен вы увидели бы там много всего интересного!

Так мы и шли переговариваясь обо всем и ни о чем.

Прошло несколько дней, и я стал задумываться о покупке «лёгких» кандалов. Так как таскать на себе эту тяжесть мне уже надоело.

К тому же порвались подкандальники, кольцо сползло с петли, давит ногу все сильнее и сильнее, а до привала далеко, не дают остановиться, переобуться, поправить подкандальники: а солдатский приклад тут как тут! Солдатская партия была уже другая. Лишь офицер Рукавишников следовал с нами до самого конца, а конвойные партии от этапа к этапу менялись. Поэтому, ни унтера Палицына, ни солдата Сидорчука я уже не видел: конвойные Владимирского линейного батальона сменились на нижегородцев, конвоирующих нас до Казани. И, если с Владимирцами мы как-то уже сговорились, то как к новым подойти мы еще не знали, и арестанты страдали от излишних строгостей.

Но ведь можно было снять кандалы за две копейки в день, и это позволило бы мне хоть один день отдохнуть от этих железок.

Абзац о снятии кандалов, завидел Левицкого рядом едущего и подошел к нему.

Улучив время, я подошёл к нему и спросил:

– Господин, эээ… Левицкий?

Молодой человек с лёгким презрением посмотрел на меня. Я ни разу даже не видел его достаточно близко. Пожалуй, ему не было даже тридцати, я еще не очень хорошо определял возраст местных, все они, в сравнении с людьми моего времени, казались старше своего возраста. Так что, возможно, ему и было года не больше двадцати пяти. Усики, бакенбарды, – когда-то, очевидно, аккуратные, а теперь – неровно постриженные, один бак выше другого, не очень хорошо выбритое лицо со следами обморожения.

– Держи, бедолага! – наконец произнёс он и, достав руку из массивной меховой рукавицы, подал мне серебряную монету.

Деньги были мне конечно нужны. Даже две копейки – это день без этих проклятых железок, а корнет подавал мне, кажется, полтину. Вот только если ты себя продаешь задешово, то задешево тебя и купят!

Интерлюдия:

Я остановился перед зеркальной дверью бизнес-центра на Тверской. Москва 2005-го года шумела вокруг: улицы выли сплошь завешаны крикливой рекламой, тут и там по улице неслись дорогие иномарки, у входа в расположенный по соседству ювелирный магазин курил охранник в дорогом костюме. После чеченских гор и пыльных равнин Африки, где я наслаждался всеми прелестями службы в составе Иностранного легиона, столичная суета кружила голову. Наконец, поправив воротник потёртой кожаной куртки, купленной еще на гражданке и уже тесной в плечах, я шагнул внутрь.

В просторном холле пахло кофе и дорогим парфюмом. Шумели разговоры по мобильникам, по-деловому одетые дамочки нервно цокал каблуками по мраморному полу. Сергей назвался девушке на ресепшен, и вскоре охранник в тёмном костюме проводил его до нужной двери.

Виктор Алексеевич принимал его в светлом кабинете с большим окном. За окном гудел город, а внутри было накурено и тихо. Сам хозяин – мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в волосах – поднялся навстречу гостю.

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич, – слегка охрипшим от волнения голосом произнёс я.

– Сергей? Заходи, присаживайся, – произнёс хозяин, указывая на кресло у стола.

Я скованно присел, держа спину прямо. Виктор оценивающе окинул меня с головы до ног. Я знал, о чем он в тот момент подумал: коротко стриженные волосы, широкие плечи, на скуле заметен светлый шрам – сразу видно, не офисный клерк пришёл.

– Костя о тебе хорошо отзывался! – будто бы между прочим обронил Виктор.