– Я не сноб! – папа резко обернулся и выронил банку с горошком. – И никому я не порчу веселье!

– Тогда признай, что пуки – это смешно, – сказал я.

Папа отвернулся. Домой мы ехали молча. И вдруг мама случайно пукнула. Пукнула на всю ивановскую. Мы с папой молчали. Я боялся его разозлить. Мама смущённо сказала:

– Извините, пожалуйста, не удержалась.

И вдруг папа как захихикает. И я вслед за ним. А вслед за нами засмеялась мама.

– Вы же говорили, что пуки – это не смешно! – ухохатывался я.

– Конечно, не смешно! – веселился папа.

– Абсолютно не смешно! – выдохнула мама сквозь смех.

«Ну и ладно, – подумал я. – Значит, иногда можно посмеяться на тем, что абсолютно не смешно. И это очень даже весело!»

Я молекула

В школе на биологии рассказывали про страх. Вернее, про то, что страх иногда возникает из-за разных болезней. Вот, например, если надпочечники нездоровы. Надпочечники расположены, по-моему, где-то над почками, ну, в спине. Если они болеют, у человека в организме что-то происходит, повышаются какие-то гормоны, и хоп – он вдруг начинает ужасно бояться. Или, например, если повышается гормон тестостерон, человек становится очень активным, даже иногда агрессивным.

Я испугался, я понял, что я – это не я, а набор молекул, жидкостей, каких-то веществ и тканей. Я – огромная химическая лаборатория, которая сама собой управляет. Так и представляю: в синей колбе запустился процесс – и вот я счастлив; зелёная колба взорвалась – я рыдаю; из розовой колбы идёт дымок – я влюблён. Ужас! Я не мог понять, что чувствую на самом деле.

Однажды после школы мы с моим другом Пашей гуляли в сквере, и я как последний нытик жаловался на то, что учительница литературы меня не любит – опять посмотрела косо, не улыбнулась, ответила холодно. И вдруг Паша говорит:

– Знаешь, а мне многие про тебя рассказывают не очень приятные вещи.

Я остолбенел. Спрашиваю:

– Какие?

– Ну, не хочу это обсуждать. Люди имеют право на своё мнение.

Я почувствовал, как у меня сводит живот, а сердце бьётся в ушах, я почувствовал, что у меня в горле холодно – словно зима наступила, холодный ком, и ментоловые снежинки падают прямо в пищевод.

– Выкладывай, кто это говорит? Сказал «А», говори «Б»! Или ты что, заодно с ними? – проорал я.

– Не надо меня тянуть ни на чью сторону, – возразил Паша с таким умным видом, что руки зачесались ему врезать.

– Ты хочешь меня обидеть, – сказал я.

– Ни капельки, – совсем неубедительно отозвался Паша.

Начинался мелкий дождь. Нам бы разойтись, остыть. Но я не мог понять, почему Паша говорит мне неприятные вещи, он же мой лучший друг. Чего он добивается?

– Просто признайся: у тебя плохое настроение, ты позавидовал, что мне поставили пять за доклад по истории, и теперь ты решил меня обидеть. Признайся, и всё закончится, – спокойно сказал я.

– Ха! Чушь какая!

Паша презрительно задрал голову, а я захлебнулся воздухом и гневом, размахнулся и изо всех сил впервые в жизни двинул человеку кулаком по зубам. Губу я Паше разбил, у него пошла кровь. Он выплюнул в ладонь что-то, похожее на осколок зуба, затем резко развернулся и побежал от меня прочь, не сказав ни слова.

Я был так удивлён – тем, что Паша решил меня обидеть, и тем, что я его ударил… Я был так удивлён, что понял: у меня какая-то страшная болезнь.

Я попросил маму отвести меня к врачу, и мне назначали кучу анализов. Я сдал все гормоны в мире, чтобы проверить, почему ударил своего лучшего друга. Я ждал результатов две недели, и две недели мы с Пашей не разговаривали.

Наконец мои гормоны были готовы. Я открыл в компьютере документ – анализы прислали мне на почту, – и, к своему изумлению, обнаружил, что со мной всё в полном порядке. Все гормоны в норме! Вообще все! На перемене я подошёл к Паше и рассказал об анализах.

– И что? – иронически произнёс Паша.

– А то, что я веду себя безобразно, но я в норме. И мне жаль. Действительно жаль. Извини, что я тебя ударил. Мне просто было очень обидно. Теперь ты скажешь, что́ тогда имел в виду?

Паша подумал, покачал головой и как даст мне кулаком в нос!

У меня пошла кровь. Прибежала медсестра, вызвали скорую.

Паша умудрился сломать мне нос. И я подумал: я – зуб, он – нос, справедливо.

Нос вскоре зажил, зуб починили. О неприятных вещах никто из нас больше не заикался. Мы снова нормально общались. Только спустя полгода выяснилось, что у Паши в семь раз повышен тестостерон. Но к тому времени биология с химией меня уже не интересовали. Я увлёкся телепортацией и планировал в ближайшее время отправить учительницу литературы на Марс.

Не совсем усы

– Не уезжайте! Пожалуйста! Только не бросайте меня здесь одного! Нет! Нет! Нет! – я хватал маму за ноги, тянул за кофту, утыкался лбом ей в живот и обливался слезами до тех пор, пока папа не заводил машину и не обращал на меня свой самый строгий взгляд.

Каждый раз, когда родители после выходных уезжали назад в город и оставляли меня на даче с бабушкой, я думал, что это навсегда. Каждый раз я чувствовал, что они не вернутся, каждый раз я был уверен, что меня бросили.

– Витя, они ведь приедут в субботу! Увидишься с мамой через неделю! – говорила бабушка, похлопывая меня по плечу, но мне было не до субботы.

Мне казалось, что я один на всём свете, и от этого становилось неимоверно страшно. Я садился в гамак, упирался пальцами в шершавый ствол сосны и ждал, когда сердце выйдет из пяток. Если бы кто-то спросил, чего я так боюсь, я бы ни за что не смог ответить. Мне было нечего бояться: на веранде бабушка готовила блины с творогом, где-то по соседству мои друзья играли в казаки-разбойники, стояла тёплая погода, но мне хотелось только одного – к маме.

– Весёлый был мальчик, бегал целыми днями, купался, а в этом году прямо несчастье какое-то, – объясняла бабушка своей подруге, которая по воскресеньям приходила к нам на блины. – Как родители домой – так мы в слёзы и ничем нас не унять.

– Может, он с друзьями поссорился?

– Ни с кем он не ссорился! Совсем маленький был – так не плакал. Ой, ладно, расскажи лучше про гортензии, – и беседа плавно переходила на цветы, сорняки, клумбы, грядки и прочую ерунду.

Я скучал, слушая нудные разговоры, и досадовал на бабушку за то, что она всем про меня болтает. Но однажды во время вот такой болтовни у неё зазвонил телефон. Это был папа, он сказал, что маме дали отпуск, поэтому приедут они не в субботу, как обычно, а в среду. Я чуть не завизжал от радости – впереди было несколько счастливых недель!

– Ну что, Витя, как ты себя вёл? – шутливо осведомилась мама, пока папа вынимал из багажника пакеты с фруктами.

– Я плохо себя вёл, но теперь исправлюсь. Наконец-то вы приехали.

Они приехали. Приехали и останутся надолго. Я миллион раз повторил про себя эти слова, качаясь в гамаке и выплёвывая вишнёвые косточки. Сколько этих косточек! Почему все самые вкусные ягоды так тяжело достаются? Клубники всегда мало, чернику собирать утомительно, крыжовник едят долгоносики, а на красную смородину у меня аллергия. Я выплюнул последнюю косточку. Вишни больше не было. И вдруг я почувствовал, что снова остался один. И никому не нужен. Как это так? Ведь родители приехали. Они приехали! Машина стояла у ворот! Я выпрыгнул из гамака и побежал к маме.

– Ты чего ревёшь? Мы же теперь никуда не денемся. Ты чего?

Я поднял на маму заплаканное лицо и не знал, что сказать.

– Ну-ка, ну-ка, посмотри-ка на меня, – мама наклонилась ко мне и расплылась в улыбке.

– Что? – недоверчиво спросил я.

– У тебя усы растут! Ты только погляди на этот пушок под носом! Рановато. Это ещё, конечно, не совсем усы, но теперь мне понятно, почему ты стал таким плаксой.

– Ну и почему же? – я в упор не видел связи между своей тревогой и какими-то дурацкими усами.

– У тебя просто половое созревание.

– Половое что?

– Созревание! Ты становишься мужчиной. Пока очень маленьким мужчиной, но твой организм перестраивается, понимаешь? Вроде как пианино. Когда пианино перестраивают, оно издаёт неприятные звуки, фальшивые, а потом всё в порядке – снова поёт чистым голосом.

И тут, среди щебета чистых птичьих голосов, я понял, почему мне было одиноко. Я расставался с собой, делая крохотный шаг в сторону взросления.

Тем вечером, после ужина, я вынул из ящика папин пыльный полароид, поднёс к своему лицу и сфотографировал себя крупным планом. На фотографии мои «не совсем» усы совсем не были видны, я обрадовался, вложил снимок в толстую книгу про Винни-Пуха и лёг спать. А наутро мне в голову пришла любопытная мысль. Я взял ручку, достал фотографию и на обороте, обращаясь уже к взрослому Вите, вывел такие слова: «Если тебе когда-нибудь станет одиноко, дружище».

Имя для взрослого

– Кто я?

– Ты маленький зайчик.

– Ага. А кто я ещё?

– М-м-м, – мама задумалась, – ещё ты маленькая собачка.

– Ага, а ещё?

– По-моему, достаточно. Ты уже и так зайчик и собачка.

– Я зайчик и собачка, но я кто-то ещё, кто-то очень-очень маленький, кто я?

– Маленький… крокодильчик?

– Не-е-ет.

– Маленький… слоник?

– Нет, слоник – это слишком банально.

– Ну тогда я не знаю.

– А ты подумай.

– Ну, кто ты?

– Я маленький комочек!

– Комочек – это уже слишком. Давай ты будешь кем-то побольше?

– Нет. Я маленький. Я маленький комочек, зайчик и собачка. И пёсик.

– Пёсик и собачка – одно и то же.

– Нет, не одно.

– Ну ладно.

– Как? И всё? Ну, мам, ну поиграй со мной ещё немножечко!

– Мы и так перебрали всех зверей. Ну, хочешь быть маленькой свинкой?

– Сама ты свинка!

Так у нас дома заканчивался каждый вечер. Перед сном мама приходила меня поцеловать, и мы играли. Мама должна была придумывать для меня разные ласковые прозвища. А я либо соглашался на них, либо не соглашался. В результате у меня набралась целая гора кличек, но мне каждый день требовались новые названия.

– А я похож на маленького кузнечика?

– Нет, кузнечик – это насекомое, – говорила мама.

– Я тоже насекомое!

– Что ты глупости говоришь! – сердилась она.

– Я маленький сверчок.

Кроме кличек, я ещё хотел, чтобы меня называли разными именами: Петя, Вася, Ваня. Мама надо мной подшучивала, мы вместе смеялись, и всё было хорошо, пока однажды не случилось ужасное.

Прошлой осенью в школе новая учительница проверяла, все ли в классе, и когда она сказала: «Петя Лапшин», я автоматически поднял руку.

– Ты Петя Лапшин? – спросила она.

– Нет. Я Витя Петров.

Учительница очень странно на меня посмотрела, а я не знал, как ей объяснить, что мама иногда называет меня Петей.

После урока учительница подошла ко мне и спросила, всегда ли я откликаюсь на Петю. Я сказал, что, в общем, да. Тогда она спросила, откликаюсь ли я на Сашу. И я ответил, что, в общем, тоже да. Она как будто совсем не удивилась и попросила перечислить все имена, на которые я откликаюсь. Я начал:

– Петя, Ваня, Костатин…

– Константин? – повторила она.

– Нет. Костатин. Потому что у меня очень широкие кости.

Учительница прищурилась, внимательно глядя мне в глаза.

– Так доктор сказал, – уточнил я, чтобы она не думала, будто я сочиняю. – Ну так вот…

Но она не дала мне закончить, сказала, что всё поняла. А на следующий день маме позвонила классная руководительница. Я точно не знаю, о чём она беседовала с мамой, но мама была недовольна. Перед сном она, как всегда, пришла ко мне в комнату, но вместо того чтобы поиграть со мной, вдруг сделалась сердитой и заявила, что в имена мы больше играть не будем.

– Почему?

– Так нельзя. Ты так никогда не повзрослеешь.

– Почему?

– Потому что взрослый человек от маленького отличается тем, что понимает, кто он.

– Я понимаю, кто я! Просто меня несколько, я маленький народ!