Монашество… Да, как нельзя к месту вспомнилось это слово… Станция слишком погрязла в разврате. Не хотелось это замечать, делать акцент, но всем давно было видно, насколько легко и не прочны сексуальные связи между друг другом. Как легко кто-то может начать пить. Как легко может перестать работать, ведь пайка хватает с лихвой – сам Пейтон некогда поддерживал идею о достаточном количестве выдаваемой провизии для людей. Мол, так они никогда не подумают, что им что-то не додают, что у верхушки есть еда куда лучше, ведь когда есть достаток, то говорить о качестве совсем не с руки. Никто просто и не поймёт, что Совет Старейшин шикует, когда есть мудрый Пейтон, который всё правильно объяснит. "Хлеба и красивого слова" – так говорил Пейтон своим коллегам по Совету. И ведь работало же. Ещё как работало… А куда уходил весь пыл – в разврат. Куда ж ещё. Ведь именно Пейтон туда всё и направлял… Оказалось, что недостаточно сильно.

Короткие разговор с незнакомым святошей (а сейчас Пейтон не сомневался уже, что это святоша) навёл на мысли о том, что не всё так блестела, как хотелось в это верить… Послышался стук в дверь. В первые мгновения Пейтону хотелось снять трубку и вызвать охрану. Из этого блока, соседнего, какого угодно. Лишь бы вызвать и выбросить за пределы станции без скафандра этого провокатора. Задушить в зародыше эту угрозу, которая шляется, где хочет и когда хочет и делает вид, что делает это с добрыми намерениями. Глупость. Он старейшина. Опытный и могущественный. Он всегда успеет это сделать, если будет на то потребность. Да и в Тоску всегда можно отправить перед тем, как всё закончить – мало ли, чего интересного расскажет. Нет, всему своё время, а само время торопить не стоит. Пейтон подошёл к двери. В глазок смотреть не хотелось. Как ни странно, но не могло быть речи про физическую безопасность или что-то в этом роде. Святоши не про это, святоши совсем про другое… На глаза ему попался засов, который он совсем недавно смастерил, чтобы никто не смог помешать ему расправиться с Делейни. Такой красивой, милой и сексуальной… Какая это была глупость, так думать. Думать, что красоту можно забрать себе, чтобы ей больше никто не обладал. Это всё жуткие мысли какого-то маньяка, а не политического лидера… Он когда-то читал про африканских диктаторов, которые что только ни делали, пытаясь укрепить свою личную власть, здоровье и будущее в целом. Кто-то даже съедал противников, полагая, что так можно получить его силу. Неужели можно было уподобиться им? Нет. Ему нужна вся станция, и нужна для того, чтобы управлять ей на благо всех. И Делейни в том числе. И сейчас рисковать всем ради мимолётной непонятной забавы – это самое настоящее преступление против себя самого любимого. Глупо было даже полагать, что такое возможно… А вот так называемые духовные конкуренты, вот об этом стоит ещё как подумать.

Пейтон открыл дверь.

– Что? – Его не просто удивило, он в какой-то момент подумал, что спятил. Перед ним стояла Делейни. Красивая, очаровательная. В тонкой розовой блузке и короткой юбке. В её глазах виднелось какое-то полноценное спокойствие, которого не было никогда, и это придавало ей ещё больше шарма… – Я зайду? – та уверенность, с который она говорила, не просто сбивала с толку, она поражала до глубины души. А чего она хочет-то? Неужели забыла, что произошло в прошлый раз? Неужели не подозревала, что он хотел с ней сделать потом? Как она так явилась в тот момент, когда он осознал, что всего этого больше не хочет? Что он стал относится к ней как к символу, означающему нечто совершенное.

– Нет. – Пейтон отрицательно покачал головой, заглядывая ей за спину и пытаясь разглядеть, нет ли кого кругом. В былое время, он искал бы взглядом охранников, а теперь самым важным для него был святоша – не спугнуть бы его.– Как скажешь. – голос девушки продолжал излучать уверенность, оставаясь при этом весьма приятным на слух. – Я лишь хотела сказать, что мне очень приятно было проводить с тобой время. Ты имеешь право знать, как это было. Больше, чем кто-либо другой. Вне зависимости от того, чем всё закончилось.

Пейтон не мог даже пошевелиться. Он был поражён. Прежде всего своей собственной недавней глупостью. Эта женщина была его, была ей добровольно и была довольна этим. Ни с чем нельзя сравнить то чувство, когда рядом находящаяся женщина действительно удовлетворена тобой со всех сторон. Такое нельзя ни с чем спутать, ни на что поменять. У него это было… И то, как она вела себя теперь, лишь показывало, насколько безумно он поступил тогда. Он ведь не её ударил, он, по сути, ударил себя в ней. Вот, что он сделал… А уж про последующие его мысли и вовсе не стоит говорить. Они граничат с сумасшествием, если вовсе не являются таковыми. Он мог продолжать обладать своим влиянием на станции и иметь рядом её. Добровольно, а не по принуждению. Что же тогда на него нашло?

Он повернул голову слегка в сторону, и снова его взгляду попался кустарного типа засов, сделанный второпях. Тогда он возлагал на него надежды. Считал, что это всё, что ему нужно для самого факта его существования. А теперь он смотрел на него и понимал, что то была дикая несусветная нелепость. Пейтон вытащил железку и показал Делейни:– Вот! Видишь это? Вот, о чём я думал. Понимаешь? Об этом! Как ни странно, но до Делейни быстро дошло, что значит этот предмет:

– Я подозревала, что всё будет не совсем так, как предполагается… Наверно, и на тот случай, если я буду сопротивляться, у тебя было что-то припасено. Ну ты, есть ты. Всегда предусмотрительный, даже если надо совершить глупость. Но знаешь… Мне всё равно приятно, что ты в итоге сказал об этом сам. Сам, а не кто-то другой… Это очень похоже на того Пейтона Кросса, которого я когда-то любила.

– Люби теперь кого-нибудь другого. – Пейтон сам не знал, зачем сказал столь очевидную глупость, но сразу продолжил. – А теперь иди быстрее, куда тебе надо. У меня масса важных дел.

Он закрывал дверь и понимал, что никакой святоша сегодня к нему уже не явится. Очевидно, что было видно её и, может быть, даже слышно сам разговор. Более того, слышно, как Пейтон в какой-то момент перестал контролировать себя, указывая на собственные ошибки. А стоило оно того? Может быть, надо было просто прогнать бывшую пассию сразу, не разглагольствуя о прошлом?…

Нет. Ему хотелось сказать Делейни, что он ошибался, и что собирался сделать. Он и так в долгу перед ней. В долгу, потому что предал ни за что. За какое-то сиюминутное помешательство, которое теперь было для него очевидно. Она заслуживала знать о том, как всё было, ведь когда он станет правителем Аполло-24, то любая женщина будет любить уже не его как харизматичного старейшину, а его как единоличного лидера, а это совсем другое…

Проповедник

Дамиан Торн никогда не хотел быть серой личностью. Его не особо волновали материальные ценности или отношение к нему других людей. Но вот внимание как таковое – это была основа его мироощущений. "Никто не может чувствовать себя никчёмным, когда на него обращены сотни глаз".

Внимание. Это было единственное, что имело когда-либо для него значение. На станции он был архивариусом. В его ведении содержалась масса документов, которые проходили через администрацию, различные секции, а также личные заметки обычных людей. Если вначале львиная доля его интереса приковывалась к государственным бумагам, то очень скоро он осознал, как много важного содержится в частных переписках и очерках.

Собственно, сами документы по большей части хранились в цифровом виде, а попадали в архив в случае смерти или заточения гражданина в Тоску. И здесь он тоже не сразу дошёл до своего открытия. Ведь всё первостепенное значение он отдавал исключениям, тем людям, что оступились, нарушили закон и попали в местную тюрьму. Он полагал, что найдёт необходимые ему паттерны там, не понимая, что речь идёт как раз об исключениях. Это вообще были своего рода записки сумасшедших, сбившихся с колеи людей, которые перестали себя контролировать. Это ведь конец пути, а не его начало или даже середины.

Самое интересное было в переписках обычных людей. Которые прожили определённую жизнь, а затем дошли до закономерной точки. Именно закономерной и естественной, а не искусственно созданной, вроде отправки в Тоску. И с недавнего времени стали попадаться ещё более интересные закономерные завершения. Те самые, когда люди отправляли себя на тот свет самостоятельно. Таковых за последние полгода оказалось уже целых шесть, включая последнего бывшего главу секции безопасности Билла Стерлинга. Так вот ключевое открытие этих случаев было в том, что их предварительное поведение, вернее, внутреннее состояние, описываемое в дневниках и очерках, не выдавало никаких намёком на настигаемое сведение счётов с жизнью. Этот факт убедил Дамиана в том, что пора действовать. Восемь лет он готовился. Восемь лет. И теперь похоже, что наступало то время, когда можно будет залезть в разум других людей таким образом, что они не захотят его оттуда выпихивать.

И он стал пробовать. Разные теории, разные подходы, к разным категориям людей… Первой стала концепция противостояния добра со злом в самом крайнем соотношении: добрые боги, которые хотят защитить людей, противостоят злым богам, которые хотят людей уничтожить. Напрашивался явный вывод слушать проповедника добрых богов, чтобы получить их защиту уже при жизни. Заодно обещалась и посмертная беззаботная загробная жизнь, но подобная сторона вопроса, учитывая, что смертей на этот момент было не так много, большинство людей практически не интересовала. Это Дамиан понял буквально сразу и сосредоточился на благах при текущей жизни…

Теория не зашла людям совсем. Он опробовал эту концепцию на четырёх рабочих и одном охраннике. И все они застопорились на одном и том же вопросе "Если ты проповедник таких богов, то почему сам не в достатке?". Ответы вроде "мне это не очень нужно" и "всему своё время" смотрелись весьма бледно, и концепцию пришлось срочно менять. Следующим этапом стало формирование структуры единого бога, абсолютно всемогущего, единственного вершителя судеб, но при этом злого по своей сути. По задумке Дамиана такой бог прославлял лишь самого себя и не стремился ни к абсолютному злу или добру, но при этом мог оказывать блага для своих адептов. Под благами в этом случае подразумевалась возможность избежать каких-то проблем, а также получить себе бессмертие. Дамиан припас последний пункт персонально для себя, пытаясь в некотором роде забрать эту проекцию на себя – мол, я уже бессмертен, и никогда не умру, зато буду наблюдать как умираете со временем вы.