В «Уzтрицу» Алиса тем более не хотела являться. Это богемное место, кажется, было создано для того, чтобы подтверждать каждое слово, произнесённое Лидией. Что Алиса сможет противопоставить этой дерзкой брюнетке? Она рассядется на диванчике, станет стрелять глазами и говорить так, будто разговор с Алисой отвлекает её от главного… Тогда Алиса станет смешна самой себе. И язык не повернётся рассказать о том, что ею двигало к примерке. И уж тем более нелепо и противно будет говорить о том, что многие печали ей доставила любовь к Шору.

– Хорошо. Вечером я буду в Сретенском тупике, – выбрала меньшее из зол Алиса и положила трубку.

Собственно клуб – это её алиби. Игра слишком сложная. Она сводит с ума и точка. Тут Алиса вспомнила про «колебание светотеней» и решительно настроилась воспринимать членов клуба, скорее всего, гневных, как всполохи света и фрагменты затемнения.

Первым фрагментом темноты был Владимир Айдаров, который открыл ей дверь в клуб и, проводив в главную комнату, стал говорить так:

– Преображение – самое страшное, что может случиться с человеком. Это в некотором смысле отказ от человеческого. Психика так устроена: она уберегает. Кажется, что она устраивает светопреставление… Нет, это все защита, – довольно абстрактно говорил Айдаров.

Но девушка понимала, что он говорит о её ситуации, её оправдывает и жалеет.

И Алисе стало так грустно и тепло от этих слов, что она снова чуть не расплакалась. Неужели члены клуба поймут? В этот же момент раздался звонок в дверь. Из коридора доносилось несколько голосов.

– Опаньки! – воскликнул Егор, войдя в комнату. – Явилась! – прокричал он замешкавшимся в коридоре так, будто они только говорили об Алисе и всем и без имени понятно, о ком речь. – Ну и что это было?! – Он скинул капюшон засаленного худи и упёр руки в бока.

Следом за ним с лицом, похожим на медный поднос, с одышкой появился Атарщиков; мягкотелый, но очень шумный и склочный Иван Ильич и Баков, который, на самом деле, никакого возмущения по части ролика не испытывал, за судьбу клуба не переживал и был рад оказаться здесь и услышать всё из первых уст. Поэтому он первым и начал нападение, чтобы сразу задать верное русло:

– Как к вам все хорошо относились, Алиса! – воскликнул он. – А вы! Как?! Уму непостижимо! Напустить такую хулу на клуб!!! Такую напраслину! – прибегал он к архаическому лексикону своего этно-театра. – Но мы готовы выслушать всё, как есть, всё простить. Честно! – конструктивно заключил он.

– Кто готов, а кто не готов! – чуть не завизжал Иван Ильич, нос которого, несмотря на мясистость и одутловатость лица, был удивительно острым. И Алисе показалось, что он готов уколоть. И она уже едва могла его представить всполохом или затемнением.

– Что же я вам такого сделала, что вы не готовы меня простить? – спросила Алиса, тут же осознав, что сбывается то, что она предрекала – всеобщее осуждение откидывало её назад, и она уже не могла каяться.

– Что вы, ё…, сделали?! – хлопнул себе по коленке Атарщиков и выпучил глаза. – Вы довели до того, что нами заинтересовались органы! А скандалы не по вашей вине?! Якобы в клубе тут сексуальные игрища! Я чуть с женой не разошёлся! У меня дома дурка! Супруга детей хочет забрать! Читает всю эту галиматью из интернета. Вот ведь! И эта пигалица ещё спрашивает!

И снова вступил Иван Ильич:

– Да-да! Наша репутация! Я государственный служащий! Может, вы мне будете пособие платить, если меня вдруг уволят?!

– Перестаньте! – вмешался Баков, который чувствовал, что эта заварушка ничем добрым не кончится. – Вас не уволят! Слышите, Иван Ильич? Спокойствие, пожалуйста. Алиса, что случилось?!

– Да, хорош кидаться… Нам надо понять, что произошло. Реально чикли так мозг выносят? – спросил Егор, который в этот момент имел действительно серьёзный и озабоченный вид. Кажется, вопрос, какое влияние оказывают чикли на психику, его тоже мучил.

И тут Алиса поняла, что соврёт, сказав «всему виной чикли». Она поняла, что сложность игры – никакое не алиби. Напротив, если она скажет против чиклей, её вытравят из клуба. А быть далеко от клуба – значит, распрощаться с Шором.

– Конечно, они выносят мозг, – согласилась Алиса, – но дело не в них. Я сама виновата. И я пришла, чтобы попросить у всех вас прощения. Я знаю, что не может быть тут никакого оправдания. Знаю, что моя глупость привела к стольким несчастьям. Но я прошу вас хотя бы не отказать мне в праве произнести эти слова извинения, – на этом её перебил Баков:

– Ох! Ну невозможно! Мы должны знать, что произошло!

– Это слишком тяжело, – она не выдержала, – простите, я ничего не могу сейчас рассказать, – и выбежала.

В коридор за ней никто не последовал. Но она слышала, как ворчал Иван Ильич, ругался Атарщиков, недоумевал Егор. А она села на пол и бездумно смотрела на маски.

И в тот момент, когда она разглядывала чёрную маску, похожую на птицу ибиса, вошла Лидия. И её как-то неприятно укололо это сходство: как она раньше не замечала, что эта женщина похожа на ибиса?

– В другом положении я тебя уже и не рассчитываю застать, – качала головой Лидия. – Боже! Неужели это когда-нибудь закончится?!

– Я бы хотела и перед вами извиниться, – серьёзно сказала девушка.

– Ты пришла сюда, чтобы извиняться? Чтобы ползать тут по полу? В ногах?! Это ужасно! Это просто ужа-с-но! – Лидия повышала голос и вздыхала. – Ты ничего не понимаешь. Ты необучаема. Прийти каяться! Каяться! И мне тебя совершенно не жалко! Валяйся и дальше тут, в ногах. И пусть все вытирают о тебя ноги. Честно, Алиса, – Лидия направила на неё свои красивые глаза, подведённые чёрными стрелками, которые на фоне масок показались египетскими, – я пришла, увидела, и у меня нет желания с тобой говорить. Никакого! Считай, я тебя обманула и сейчас говорю «нет». Потому что это, Алиса, уже всё. Предел. И я тебя не прощаю. Запомни это.

Алиса сидела молча. Снова появилось чувство, которое всегда рождалось при соприкосновении с Лидией: она, Алиса, настолько убога, что ей не стоило бы и жить. И вдруг, как будто речь шла глобально о праве на жизнь, она почувствовала протест.

– Хорошо! – поднялась Алиса. – Не прощайте, Лидия! Не надо. Но помните, вы тоже приложили руку! Вы клеймили меня за девственность! Как будто это постыдно!

Тут же в коридоре показался удивленный Баков. Он застыл рядом с бронзовым монголоидом.

– Не надо! – подняла руку Лидия, и её длинные красные ногти добавили жесту авторитаризма. – То, что я говорила тебе, я могу повторить, кому угодно. Чтобы ты не полезла в петлю, Алиса, – жёстко продолжала она, так что даже мужчины побоялись вмешиваться, – я и настаивала на том, чтобы ты продала свою девственность.

На этих словах дверь распахнулась снова, и все увидели Сашу. Этот блюститель порядка, с синяком, шокированный услышанным признанием, казалось, ворвался в комнату самим олицетворением беспорядка, который набирал обороты в клубе.

– Вы в своём уме?! – завыл он, точно подстреленный зверь. – В своём уме?! Вы что?!

– Полностью, – невозмутимо парировала Лидия. – И не приемлю никакой морали, направленной против успеха и благоденствия личности. А то, как негативно сказался идеал целомудренности, в какую гадость он вылился, вы можете наблюдать. Замечу, если бы она послушала старшую подругу, то страдания её были бы во сто крат меньше. И, возможно, она бы крепко встала на ноги и поняла эпоху, в которой живёт.

– Ну это же проституция, – почесал затылок Баков.

– Это немыслимо, – шептал Саша, от вида которого многим становилось не по себе.

Не обращая на реплики никакого внимания, Лидия продолжила с сарказмом:

– И, кстати, чтобы подискутировать, могу вам напомнить письмо профессора. Есть это письмо, чтобы я зачитала? Хотя я помню: тикутаки не было свойственно морализаторство. Их парадигма добра и зла была спроецирована на чикли. Сами понимаете, да? А ваш ум, судя по тому, что я вижу, в плену стереотипов.

И дальше развернулся невозможный спор. Все стали говорить разом, шумно и безапелляционно. Обсудив, имела ли право Лидия так наставлять девушку, члены клуба стали обсуждать, есть ли в чиклях мораль. Почему они столько играли, и ни разу этой проблемы не почувствовали? И как всё это понимать? И кого винить?

– Безусловно, чикли из сферы имморального, – слышался степенный голос Айдарова, – однако это и не совсем так.

И все высказывались. И на примере произошедшей ситуации, и абстрактно. И в итоге разделились на два лагеря: Иван Ильич, Атарщиков, Баков считали, что чикли обязывают вести себя в соответствии с «законами». Егор, Лидия считали, что игра провозглашает иные принципы, уводит от морали и от любых атрибутов фиксированной системы. Айдаров не примкнул ни к одному лагерю, так как говорил слишком философски, апеллировал ко множеству общекультурных образов, и никто так и не понял его. Саша, пару раз выразившись гневно, все оставшееся время сидел молча. И глаза его принимали то ненавистническое выражение, то страдальческое.

А у Алисы не было чёткого понимания сути разговора. Она металась из стороны в сторону, а потом попросила дать ей письмо. Она быстро пробежала его глазами, потом уединилась в комнате и ещё раз прочла. Ещё раз – и её накрыло. И снова показалось, что игра – это энергия расщеплённого атома, что мир от неё разбивается на осколки. Всё рушится. Всё становится игровым.

Наверное, ей никогда так не хотелось, чтобы её обсмеяли, крикнули «нет, это глупость». Наверное, ещё никогда она не чувствовала себя так потерянно и жутко.

– Послушайте, – вышла она с письмом из комнаты. Ей казалось, только она договорит, и дух покинет тело. – Послушайте!

Когда члены клуба притихли, раздался взволнованный голос:

– Помните, Андрей Макарьевич говорил о размытости границ партий? Он говорил, что отдельная партия может оказаться внутри другой, большей партии? Помните?! – Алиса произнесла это с таким трагизмом, что многих пробрало нехорошее предчувствие. – И в этом письме, – она подняла листок, тот дрожал, – профессор пишет о морализаторстве, о парадигме добра и зла. Может, то, что сейчас у нас завязалось, – партия игры? Может, мы неосознанно перехватили тему и сейчас разыгрываем ее?

И к величайшему страху Алисы никто не стал смеяться. Даже Лидия опустила глаза и задумалась. Даже Баков, игравший через пень колоду, поёжился.

– В таком случае, это реально трындец, – ясно выразил чувства собравшихся Егор.

И предстоящая партия в связи с этим неожиданным поворотом отложилась. Играть после этого заявления Алисы никто не захотел.

Глава 11

Существовал запрет: в клубе не оставались на ночь. И до сего часа никто не пытался попрать устои: сказывался авторитет Шора и, вероятно, аура самого места. Не особо тянуло спать среди личин смерти и трансформации, в тёмной воронке, где ночью могут послышаться нездешние вопли.

Однако после того как Егор назвал вещи своими именами и все, кроме Саши, в неприятных чувствах покинули квартиру, Алиса попросилась переночевать в клубе. Было ли ей настолько плохо, что она боялась не доехать до дома? Или же она, будучи в состоянии стресса и экзальтации одновременно, замыслила продолжить этот диковинный разговор с непознанным и ночью играть? Конечно, Саше полагалось ей отказать.

«Ночёвка недопустима», – думал молодой человек, не настроенный даже смотреть в сторону Алисы. Она теперь воспринималась им падшей, но что-то горькое и грустное затапливало его сердце.

Саша краем глаза посматривал на свернувшуюся калачиком Алису, потом переводил глаза и как будто на периферии видел диван и это сладкое подрагивающее облако на нём.

– Ты можешь здесь отдохнуть пару часов. А после я закрою клуб и провожу тебя до метро, – сказал он и вдруг почувствовал резкий толчок в живот. Кажется, его подсознание продолжило иначе: он закроет клуб изнутри и останется всю ночь любить Алису на этом диване. Он будет ласкать её неистово. Он выплеснет весь год ожидания. И пусть Шор с позором выкинет его отсюда.