Глава 9

Газовый капюшон разносился розой ветров. Из какофонии и смога, как из первоначального хаоса, рождался город. Он рождался из самого себя и пребывал в себе: в языках колоколов, в подъездах музыкальных школ, где слышится фальшивая скрипка, в ржавых почтовых ящиках, в которых, вместо газет и журналов, – вечность и пустота. Это был город внутри мегаполиса. Душа в теле.

И особенно настоящей Москва показалась в тот вечер членам клуба, которые решили прислушаться к предложению Айдарова и сыграть в чикли впервые за пределами Сретенского тупика – в Крутицком подворье, основанном в эпоху ига. Партии велось две. Одна группа игроков расселась по ступеням лестницы, которая из-за крутизны, длины, массивной крыши и балюстрады напоминала оборонительное сооружение или колодец. Вторая – ушла через частично сохранённую арку с изразцами на поляну. И там, глядя на древний монастырь в свете луны и фонарей, примечая дверки-клети и луковичные купола, с ещё большим удовольствием играла в чикли.

По завершении игры Владимир Айдаров собрал всех членов клуба, чтобы зачитать письмо от Шора. Непреднамеренно был достигнут таинственный эффект: Айдаров стоял на самом верху лестницы, так что из-за её характеристик, из-за темноты многим просто слышался голос из мрака. Словно из тьмы и ветхости доносился глас погибших тикутаки.

«Уважаемые игроки в чикли, мне очень жаль, что вам пришлось столкнуться с допросами и обвинениями в аморальном поведении, – зачитывал ровно Айдаров. – Как вы помните и как указано в «Энциклопедии чиклианства», изданной благодаря вашим усилиям, тикутаки не было свойственно морализаторство. Их наследие свидетельствует о поразительном молчании на тему добра и зла в их обществе. Пожалуй, отсутствие этой ключевой парадигмы восприятия добра и зла (по крайней мере, зафиксированной эпистолярно) могло породить сомнение в их историчности. Однако именно этот любопытный факт, эта вдруг развернувшаяся пустота позволила мне в своё время предположить, что парадигма была спроецирована на что-то. И вскоре я заметил, что система моральных ценностей, являющаяся для любого общества подобием навигационной системы, реализовалась в их ежедневной игре в чикли.

Конечно, спустя тысячелетие нам сложно поверить в такую тонкую саморегулировку общества. Нам, конечно, непонятно глубокое признание за человеком права на ошибку, уважение к его воле, которые стали предтечами игры. Мы находимся в другой системе координат. Наше бытие имеет другую плотность. И для науки важно понять, может ли современный человек понять игру и получить от неё пользу. Что ему принесёт осознание игровой природы восприятия?

Итоги невозможно подвести сейчас. И пусть члены нашего клуба близко подобрались к методу ведения партий, уловили их суть, однако же стоит работать над восстановлением аутентичного метода. Принимая во внимание все произошедшие бесчинства, а также мой скоропалительный отъезд, предпринятый в интересах клуба, я хочу оставить на ваше усмотрение продолжение игры. Ваш Шор. До игры!»

После прочтения на лестнице установилась тишина. И, кажется, если бы это прочтение произошло иначе, если бы не было этого голоса из тьмы, то было бы легче понять, что всё это значит. Особенно – моральное-аморальное.

– Иными словами, он хочет слиться, – резюмировал Егор и как бы вернул всех из высоких сфер, о которых писал Шор, на нашу бренную землю.

Вслед за его репликой члены клуба стали переговариваться: «Отъезд? Зачем? Когда он вернётся? Как это сами разберёмся?! А вдруг нас действительно к чему-нибудь привлекут? Вдруг это уже вне закона?».

– Он просто напоминает, что мы свободны! – на фоне шума послышался сильный голос Лидии, и многие прислушались. – Лично я это помню. Другой вопрос, к чему эта скоропалительность. Нам важно понять, действительно ли его прессуют?

– Смешно! – крикнул Егор и потянул обеими руками шнурки от капюшона. – Они не могут строить обвинения только на интернет-троллинге. Шор просто сам хочет слиться.

И снова лестницу накрыло волной шума и возгласов. «Кому мы понадобились с нашей игрой?» – «Нашей?! Эта игра тикутаки!» – «Тикутаки?! А вы знаете их язык, чтобы ручаться за что-то?! Это игра Шора!» – «Да-да! И кормит он нас крохами, и смывается!» – «Да кому он нужен?» – «Комитету, как его там, по конфессиям, кому же ещё. Сейчас всех, кто не в основном русле, душат». – «Простите, это не конфессия. Это игра!» – «Верно-верно. Нас тридцать два. Мы не конкуренты РПЦ». – «Нас-то тридцать два. А в Сеуле сколько? Тридцать тысяч?» – «Но это не религия!» – «Но это игра, которая может заменить религию» – «Бросьте! Это просто игра. Просто очень уж подходящая нашему клиповому сознанию» – «Да, некоторый вынос мозга показан всем» – «Вы бы уж помолчали с показаниями. От вас одни противоречия».

Несмотря на поздний час и усталость, этот спор никак не мог затихнуть. Людей интересовало также, почему было сказано отдать ключи Саше или Айдарову? Значит ли это, что Саша, будучи приближенным, первым узнал новости и сразу объявил Шору, что, возможно, выйдет из клуба? И где Саша? А где Алиса? И куда уехал Шор? Это постыдное бегство Шора – от проблем с законом?

Глава 10

Как преступника тянет на место преступления, так Алису тянуло в окрестности Бауманской и в Сыромятники. И даже ассоциация появлялась жуткая: мяли сырую плоть. И она возвращалась и возвращалась. Не то чтобы ей нравились ломаные линии местных переулков и улиц, где даже в градусах наклона ощущался дух андеграунда. Не то чтобы она, как и многие, прислушивалась тут к хрипу задушенной промышленности или же мрачно наслаждалась дряхлением серых гигантов – ЗИЛа и Туполева, которые ещё сохраняли печать былого величия и стояли памятниками меланхолии. Разумеется, ей были чужды идеалы нового искусства, которые артикулировались на бывшем винном заводе и разносились отсюда по барам и демократичным кафе, по хипстерским логовам и местам тусовок, куда являться нужно было в стиле «клошар» – французский бездомный. Однако эти две станции метро, Курская и Бауманская, и всё, что к ним прилегает, притягивали к себе. И Алиса не могла этому темному магниту противостоять.

Единственное, куда она не ходила, – в тот судьбоносный переулок. Создавалось ощущение, что она слоняется кругом, тыкается от тупика к глухой стене, как в миниатюрном лабиринте шарик, который в итоге должен быть загнан к центру. И то же ощущение качки: чтобы сделать ещё шаг, надо наклонить плоскость, затем отпустить себя и просто, уже бездумно, покатиться, как шарик в игрушке-лабиринте.

Ландшафт окрестностей был символичен: на противоположном берегу Яузы, на крутом холме находился древнейший в Москве центр духовности – Свято-Андроников монастырь. Там царило, судя по всему, великое молчание. А на этом берегу, где бродила Алиса, – сленг и понт. Монастырь – вверху. А она – внизу. В густоте и плотности. Среди ярких граффити. Внутри эко-моды. В эпицентре какой-то мнимости. И вместе с тем, она может отсюда смотреть вверх. Этот ландшафтный трюк приглушал её внутренний вопль: именно отсюда, из пупа культурной пустоты, хотелось глядеть на неприступные стены монастыря и позволять себе надеяться.

Верить в случае Алисы уже было невозможно. А надеяться на шанс ещё доступно. На одну ноль шестую процента. То есть, ноль, запятая, три ноля и шестёрка. И ворота, в которые входят беды, закроются.

Алиса не пеняла на судьбу или рок. Напротив, она осознавала, что виновата в своих бедах сама. И провальный допрос, который приведёт не пойми к каким последствиям, и насилие, – она как будто закрутила из ничего этот смерч, в котором должны были пострадать невиновные люди, и теперь обязана была его остановить. И совсем уж парадоксально было то, что, несмотря на глубочайшую травму, которая поменяла даже её облик, она практически полностью рассталась с мыслями о самоубийстве.

Кризис мировоззрения, несчастная любовь, пустота системы, в которой она никак не могла найти своё место, отсутствие Бога, – все это по-прежнему доставляло ей муку. Однако «примерка» позволила ей ощутить вкус самоуничтожения. И этот вкус оказался так горек и страшен, что её охватывал ужас, и она судорожно направляла свои мысли к тому, чтобы расхлебать то, что наворотила.

В клуб она являться пока не хотела. Она боялась, что, увидев Лидию и Елагина, столкнувшись со всеобщим осуждением, с теми, кто будет её клеймить за дурость, она, как бы из одной битвы за выживание, начнёт себя оправдывать. Оправдывая – вернётся к тому гибельному пути, на котором вновь ощутит реальность выдуманных ею монстров.

Но оставаться без новостей из клуба, когда над ним нахмурились небеса, она тоже не могла. По этой причине, а также из желания услышать ещё раз то, что вселило в неё надежду, она позвонила Саше.

К её полному недоумению, он не брал телефон, а потом прислал сообщение: «Что хотела?» «Что хотела?!» – перечитывала Алиса. Слова не вязались со всегда вежливым и добродушным Сашей.

«Что произошло, Саша?! Почему ты целый день не берёшь трубку? С тобой всё хорошо?» – написала она и практически мгновенно получила ответ: «Что хотела?» Вывод она могла сделать только один. Члены клуба узнали о результатах допроса. Винят её в фабрикации ролика. И не хотят с ней иметь ничего общего.

Она ещё раз набрала Саше. И ещё через десять минут. И ещё, и ещё через двадцать. Потом решила, что поест, и тогда позвонит. Но, не закончив жевать, глотая куски, давясь, она позвонила снова, и снова услышала гудки и голос робота. Алиса хотела получить хотя бы короткое объяснение. Разве это много?! Разве много сил нужно, чтобы коротко объяснить, в чём дело?!

Её стало так колотить, что снова налетело воспоминание об изнасиловании, а потом о следователе, допросе, об обмороке. Она пошла в уборную умыться. «Умываясь, не плакать. Держать себя в руках», – приказывала она, но нервная система была расшатана и контроль удавался плохо. Перед лицом мелькала морда, а потом и орудие мужика. Девушка забежала в кабинку и зарыдала. Слезы не несли никакого облегчения. Напротив, она боялась их. Она видела в них признаки расстройства. Сейчас она не может ничего «выплакать» – только усугубит проблемы. Поэтому она хотела остановиться.

Всеми фибрами своей души Алиса сопротивлялась истерике. «Перестань! Перестань!» Но появлялось чувство, что травмированное нутро этот призыв не слышит.

Тогда Алиса снова, как будто из одного стремления переключиться на другое, стала звонить Саше. Он не брал трубку. Он снова и снова игнорировал звонки. Не отвечал на сообщения. Был глух к мольбам. «Позвоню Лидии! Она-то точно возьмёт! И не станет меня жалеть! Она всё выскажет!» – и хоть ещё каких-то полдня назад Алиса серьёзно решила оберегать себя от членов клуба и их осуждения, сейчас её реальность настолько изменилась, ей так требовалось разъяснение, переключение, выплеск, что она настроилась принять вызов.

Не понятно, конечно, о каком вызове она думала, так как Лидия, несмотря на полное с ней расхождение, вызов ей не бросала. Не совсем ясно, конечно, что было в нём такого целительного, однако Алиса действительно перестала рыдать, выполнила, сидя на крышке унитаза, дыхательное упражнение, потом умылась и даже ощутила себя собранной.

– Разумеется, – услышала она вскоре, как всегда, немного ехидный, голос Лидии, – я могу тебе всё объяснить. Приходи в тупик.

– Нет-нет, у меня сегодня нет возможности, я вечером занята, – заторопилась девушка.

– Тогда в «Уzтрицу» после девяти. В десять у меня там встреча. Полчаса смогу поговорить с тобой.