Саша терзался, идти ему или остаться, пока случайно не уловил своё побитое лицо в отражении стеклянного шкафа – и растворились сомнения. Он захотел, чтобы основатель клуба видел его таким. И пусть эта история была из совсем другой оперы – не важно. Он хотел заставить Шора хоть в чем-то усомниться, задать немой вопрос: не искалечишь ли ты жизни людей своими чиклями? Он желал посмотреть ему в глаза и понять, могло ли быть у него что-то с Алисой.

Саша оделся как можно теплее, так как его стал бить озноб, и вышел из подъезда. Лицо ощутило удар холодом. Ветер забрался под воротник. И это так раздражало, что снова просыпалась агрессия. Вместе с ветром кружили мысли о расправе над Шором. И где спокойствие? Получается, Сашины спокойствие и благочестие были химерами? Получается, все они основывались на самообмане? Что произошло?

По дороге он не раз замечал изуродованное лицо – в окне вагона метро, в стеклянной двери букмекерской конторы, в витрине парфюмерного магазина. И почему-то ему вспомнилась голова Иоанна Предтечи на блюде. И пир. И он нёс своё лицо, как голову Иоанна. Что-то исключительное, но не осознанное происходило с ним. И эта навязчивая, безрассудная ассоциация… Нет-нет, он принесёт это лицо и выложит перед Шором на блюде! Он, ключник и хранитель ценностей, хочет, чтобы основатель взглянул в это лицо!

Начался снег – такой мелкий и колючий, что казалось, иглы валились с неба. Но они не пронзали, а только кусали, глумились. Укус, ку-сь, укус – и всё как бы невзначай и по лицу. Тихая и дьявольская акупунктура снежинок. И что-то дальше мутировало в Саше, тоже незаметно, как бы слегка. И, не замечая этого превращения, он ничего не мог пресечь на корню. Он бы никогда не поверил, чтобы мысли, эти бестелесные призраки, могли так быстро уродовать существо. Или что существо, втайне от себя, могло иметь второе дно.

Когда Саша увидел Андрея Макарьевича Шора, который выглядел так, будто вышел из спа, а сам Саша больше походил на человека, только выпущенного из обезьянника, обомлел. Он прошагал ровно, как солдат, грохнулся в кресло и скрестил руки крепко, чтобы зажать все тело и придушить то, что восстало внутри.

– Что с вами, Саша?! – профессор встал, чтобы пожать ему руку.

– У меня есть к вам разговор, – буркнул тот, не подавая руки.

– Ну разумеется, – Шор сел, вежливо отложил еду и внимательно посмотрел на молодого человека.

Саша душил в себе слова. Тело его было напряжено. В следующую минуту оно само накинется на Шора? Разразится речью? Но Саша говорил себе «нет» и титаническим усилием глушил порывы. Наконец он произнёс очень взвешенно, в той манере, в которой говорил всегда, как бы пытаясь этим подражанием восстановить прежнее состояние:

– В клуб приходили сотрудники… – Его сердце учащенно забилось и его бросило в жар. – Проводили обыск и допрос. Сейчас один ролик о клубе курсирует в сети. С Алисой, по ролику это понятно, происходит что-то не то.

– Я это ожидал. Но прежде, чем вы расскажете мне все подробнее… Я хочу узнать, что с вами, Александр, – искренно спросил Шор, теряясь в догадках о его лице.

– Это вас не касается, – Саша хотел ответить сухо, но вышло с такой злостью и обидой, что Шор откинулся на спинку кресла и уставился на несколько мгновений в сторону.

– Может быть, вы хотите поговорить о том, что лично у вас ко мне? – аккуратно спросил профессор, далёкий от понимания любовных перипетий, которые так изменили его единомышленника.

Надо сказать, для Шора утрата Саши была гораздо страшнее появления в клубе сотрудников. Их визита он ожидал. Он предвидел недовольство и сомнения чиклианцев. Но он не предполагал, что это коснётся их блюстителя порядка. В некотором смысле, доброе самочувствие ключаря сигнализировало ему о надёжности системы, которую он назвал «чиклианством».

А молодой человек действительно хотел поговорить. Он хотел этого так, что импульсы шли в руки, проступали желваки. «Нет, я этого не сделаю. Не сделаю. Я так не поступлю», – говорил Саша про себя, взирая зло и одновременно затравленно на профессора. Он никак не мог понять, почему хочет расправиться с сидящим напротив него человеком.

– Очень хочу! Но не буду! – воскликнул он и поспешно вышел из заведения.

Шор, который голодал в изоляторе двое суток, так как не мог есть баланду, отложил блюдо. Он набрал Айдарова, затем побеседовал с Елагиным и Атарщиковым.

«Получается, двое искалеченных и обвинения в сектантстве – вот, результат транспозиции игры», – и с каждой следующей минутой мысли профессора становились мрачнее.

Связаны ли случаи Алисы и Саши с игрой? «Изнасилование! – восклицал Шор про себя. – Агрессия у самого миролюбивого из команды!» И хоть логически эта связь игры с аффективными состояниями двух членов клуба им отрицалась, однако он решил, что дальше так продолжаться не может и надо что-то менять.

«Ты уверен в игре? – спрашивал он себя по десятому кругу. – Ты не навредишь людям? Какие пути для тебя открыты?»

А путей вырисовывалось всего три. И для лёгкости размышления и из любви к красоте, пусть и невидимой никому красоте наименования внутренних развилок, он их обозначил: расширения, сужения и рафинирования. И мерой крайней был путь расширения – сотрудничество с Шин У Соном, большим популяризатором чиклей в Корее, который мог бы снять с Шора обвинения в сектантстве.

Только отчаяние могло заставить профессора рассмотреть этот «шкурный» вариант, при котором чикли получили бы пиар и продвижение, а он – некоторый иммунитет. При этом, считал профессор, о познании священного ядра игры не могло быть и речи. То есть этот шаг – обесценивание и уничтожение практики, от которой останется только фарс и цирк.

Сужение позволяло ему сохранить ядро. Но он и так содержал самое минимальное число последователей – тридцать два. И до которого числа доходить? До семи? Кто эти семь? По какой причине он может лишать членства? Что будет с ними, если они прекратят играть? Или они отвалятся сами?

Третий путь он назвал рафинированием. И это была широчайшая программа действия: бросить все силы на восстановление аутентичного метода, запретить волюнтаризм, ввести ступени, посвящение и планомерно выдавать им то, чего они ещё не знают, начать контролировать их жизнедеятельность, разглядеть отпечатки игры в их жизнях. Но не было никакой гарантии, что эта рафинированная практика не нанесёт худший вред.

Андрей Макарьевич Шор вовремя прекратил рефлексии, отложил решение и, так и не притронувшись к ресторанному блюду, направился домой, чтобы собрать три чемодана, два из которых были забиты весьма ценными бумагами, а один – одеждой, завезти письмо Айдарову и улететь из Москвы.

А в прокуратуре Сретенского района происходило то, что Казанцев бы назвал теорией больших чисел. И эти «большие числа», которые вдруг стали угрожать его сопернику, вводили в недоумение. Он ведь не хотел ничего такого. Он ведь ходатайствовал, точнее, просил в личной беседе своего приятеля прокурора о проверке клуба только с тем, чтобы осадить Шора! Мало ли проверок проводится. На это и существуют надзорные органы.

Однако его намерения вытекли в совсем иное русло. Как известно, оба сотрудника были заинтересованы найти правонарушения: младший лейтенант Осипов хотел выслужиться перед прокурором, а полковник боялся, что «маревое дело» – предлог для того, чтобы он освободил место. Осипов зацепился за ролик, полковник решил разобраться с источниками благосостояния Шора и финансирования клуба.

Довольно быстро Осипов выяснил, чей голос фигурировал в ролике. Желая иметь доказательство того, что голос принадлежал именно этой девушке, он при допросе Алисы включил видеокамеру. Так и появился этот странный «фильм» с участием Алисы, который он смотрел, как триллер, более двадцати раз, утверждаясь во мнении, что перед ним секта, пусть немного нетипичная.

В кадре – обои, похожие на салатовые туалетные рулоны, справа – столик: горка папок, в банке с биркой моча. Появляется сначала маленькая грудь, затем затылок, ухо с дырочкой, но без серёжки – наконец девушка с мучительным вздохом усаживается слишком близко к камере.

– Так видно?

– Чуть подальше, – голос Осипова за кадром.

И пока девушка пересаживается, в кадр попадают разные части её тела, потом видно целиком красное короткое платье, затем в камере лицо и торс. Голос за кадром зачитывает её права и обязанности. Глаза девушки блуждают.

– Вам ясно?

– Да.

– Распишитесь. Что вам известно о клубе Чикли, в котором состоите?

– Мне известно о нем всё. Основатель его – профессор Шор. В клубе ведётся транспозиция игры древнего общества в современное.

– Всё?

– Это основное, – устало вздыхает девушка.

– Охарактеризуйте, пожалуйста, эту игру.

– Это очень сложный вопрос. Если не удалось в целой энциклопедии её раскрыть, как вы хотите, чтобы я ответила?

– Вы отказываетесь отвечать на вопрос?

Выражение лица Алисы становится встревоженным.

– Нет, я попробую. Основное правило – игры нет. То есть всё воспринимается как игра либо не-игра. И в то же время, – она запинается, – это как бы игра, как сказать, в основе неё, – как будто вспомнив заготовленное, дальше она говорит чётко, – постижение игрового характера своего восприятия и смысловая синхронизация. Она построена на принципе смысловой синхронизации.

– В процессе этой игры поведение людей меняется?

– Да.

– Каким образом?

– Ну оно меняется и всё.

– То есть вы затрудняетесь ответить?

Девушка вздохнула.

– Я ответила. Оно просто меняется. Не в плохую и не в хорошую сторону.

– Игра принимает сексуальный характер?

– Нет.

– Объясните тогда, о чём вы говорите, – и Осипов включил пленку, и раздался голос Алисы: «Нет, он бы меня не схватил, он бы со мной так не обошелся, если бы не я… Я повод давала весь вечер… А он даже не зверствовал!»

Лицо Алисы вспыхнуло. Она стала иначе дышать. Рукой она схватилась за перекладину стула. Но более всего поражало выражение глаз: то они становились испуганны, то жмурились, то вдруг наливались решительностью. И даже не реплика про «зверствовать», а эти глаза производили наихудшее впечатление.

– Как вы это объясните?

Кажется, она сделала над собой огромное усилие, чтобы говорить.

– Это мои особенности.

– По порядку. Кто этот он, о котором вы говорите, что не зверствовал?

– Малознакомый мужчина из кафе.

– Опишите его.

– Мужчина пятидесяти лет, кавказской национальности, рост средний, упитанный…

– И вы утверждаете, что он не зверствовал. Что это значит?

На этот раз девушка выдохнула и бросила злой взгляд на следователя. Затем она выпрямилась и, абсолютно белая, уже расставшись и со стыдом своим, и с честью, произнесла:

– Это значит, что особенностью моего сексуального поведения является провоцирование того, что принято называть изнасилованием. Так я получаю наслаждение. В свете этого сексуального мазохизма прошу расшифровать мои слова правильно.

– И сколько раз с вами случалось подобное?

– Впервые.

– Иными словами, это произошло сейчас, когда вы практикуете в клубе игру в чикли. Это пример того, как игра меняет поведение людей?

Девушка смотрит мимо камеры. Видно, что она шокирована. И вдруг ее голова откидывается назад. Грохот. И на экране снова светло-салатовые обои, похожие на туалетные рулоны. Камера выключается.

Осипов ещё не раз себя хвалил, что успел выключить видеокамеру, и вся эта возня с упавшей в обморок девушкой не отвлечёт судью. Тем более, придя в себя, она потом так пламенно клялась, что игра тут не при чём, что это её испорченный разум во всём виноват, что можно было бы поддаться её горячности и поверить. Но ни в протокол, ни на видеокамеру, в виду экстренности ситуации, это уже не попало.

А полковник, проявив инициативу, узнал источник доходов профессора: за Шором числилось пять квартир в Москве. Что примечательно, только две сретенских им были наследованы. Три из пяти он нелегально, в обход налогов, сдавал. Принадлежала ему ещё и дача в Калужской области.