Казанцев с болью воспринимал ту мысль, что последователи чиклианства не переведутся даже тогда, когда наука признает ложность идей Андрея. И такая тоска на него находила. И откуда она? Что не хватает для счастья? Он, признанный этнограф, почетный деятель науки, его чествует профильное министерство… Денег, конечно, негусто. Нет этих дополнительных и неясных источников, как у Шора. Но есть квартира, дача. Есть неплохая коллекция: кошели, прялки, курительные трубки, чаши, бубны, украшения и уборы разных народов мира. А покоя и удовлетворения нет. Тут он вспомнил свои три катастрофических брака и подумал, что покой приносит всё-таки уютное гнездо. А он в своём тёмном холостяцком дупле, как сыч, один.

На этом его размышления прервал звонок Бакова. Тот подробно рассказал о проверке, проведённой в клубе, и спрашивал, надо ли ему доносить сотрудникам, что голос с плёнки принадлежал Алисе.

– Но ты мне можешь объяснить нормально, спокойно характер их отношений? – с ревностью спрашивал Казанцев, злясь, что подонок Шор мог завести себе молодуху.

– Ну откуда я могу знать! – ревел Баков. – Вы от меня хотите, чтобы я свечку держал, что ли? Вроде, ничего такого не было. Но это с виду, а там, сами понимаете, хрен их поймешь. Она совсем девчонка. Лет двадцать. Но в то же время он в отличной форме.

– Хватит! – разозлился Казанцев и едва не покрыл Бакова матом. – Ты тогда должен это понять и узнать. Мне нужная ясность!

Казанцев подумал: если Баков раскроет, чей голос на плёнке, Алису найдут и она даст показания, что профессор её не трогал, то все обвинения с Шора мгновенно снимутся. И тогда будет новая волна моды на эти чикли. Поэтому не надо торопиться с решением. Тем более он, конечно, уверен, что говорила она не про Шора. Он точно не мог «зверствовать» и принуждать к чему-то. Нет: он мог зверствовать, но в других сферах и весьма холодным образом. И Казанцев подумал, что зверствовал Шор как раз с ним. И ему это, в общем, понравилось. Ибо сие бе вызов.

Итак, Баков получил распоряжение узнать, какие отношения у Алисы и профессора. Он чувствовал, что ответ на вопрос знала Лидия. Но такие штучки не проговариваются – жалят, как змеи. Мысленно Баков перебрал всех членов клуба и, подумав, что Саша хороший малый, решил для начала поговорить с ним. Точнее, попить пивка за счёт Казанцева.

И сразу нарисовалась проблема, которую он мог предвидеть – разумеется, Саша не пил пиво. Он не употреблял спиртного, что примечательно, никогда и никакого за свои двадцать пять лет. Разумеется, не курил. Не ругался матом. Не знался с женщинами фривольных нравов. Год он проверял серьёзность своих чувств к Алисе. И пройдя эту проверку, вот уже около месяца искал подходящей возможности ей обо всём объявить.

Однако сумасшедшие происшествия последних дней сбили даже его с толку. Он выстроил три возможных версии: Алиса подверглась насилию, голос был подделан, Алиса по доброй воле связалась с кем-то, кто её разочаровал.

Версию, что всё это было подделкой и антипропагандой, устроенной для борьбы с клубом, он находил верной. В то же время он действительно встретил Алису в ту ужасную ночь, когда она, подавленная, свесившись с моста, мотала простоволосой головой. Значит, ролик содержал толику правды, пусть и искажённой, использованной для создания ложной картины. Поэтому в добавление ко второй версии он выбирал первую или третью.

И обе причиняли невыносимую муку. И самое жуткое, что эти версии обнаружили в нем такую мерзость, эта ситуация выковырнула в нем такую гадость, что желанная встреча с Алисой и помощь ей откладывались. Но он правдиво признался себе, что его гложет дьявольская ревность. И эта ревность наущает, что лучше бы Алиса пострадала от рук насильника. Собственная низость никак у него не связывалась с большой любовью. Он хотел искоренить её и только потом наделить себя правом явиться к любимой с открытым сердцем, чистыми помыслами и искренней поддержкой.

В клубе Саша выполнял роль блюстителя порядка, хранителя ценностей и ключника. Он был одним из старейших членов и вызывал, благодаря своей справедливости, у большинства чиклианцев такую же ровную, как он сам, симпатию, которая вместе с тем, кажется, в любой момент могла смениться равнодушием.

Что привело подобного человека к игре? Вот что действительно составляло загадку, которой мучилась Алиса, ибо она не могла среди своих знакомых найти ещё кого-то, кто был бы в таких гармоничных отношениях с догмой и олицетворял бы традиции. В какой момент Саша мог рассориться с личным богом, отойти от блаженной парадигмы, в которой за праведные дела – награда в горнем мире, за злые – вечные муки? Почему эта личность кинула себя в жерло самой нестабильности?

На этот вопрос обязательно появится ответ. Он станет известен позже.

А сейчас вернёмся к Бакову, который посасывая, а затем проглатывая сушёного кальмара, тянул время и очень медленно подводил разговор с Сашей к нужной теме, чтобы не прозвучало так, что он встретился только для того, чтобы узнать, кто там с кем спит.

– И с некоторыми членами клуба что-то творится… и эти проверки… Эх, – вздыхал он и восклицал: – Тяжело высекать огнь духовности! И тяжелее всего, конечно, разобраться в этом мире молодым. Я вот смотрел порой на Алису и себя вспоминал. Ты не знаешь, с ней всё сейчас хорошо?

– Сам не знаю, – со вздохом ответил Саша, и Бакову стоило бы заметить страдание.

Но актёр ещё выпил и продолжил:

– И ведь, чёрт побери, важно, было ли у них там что-то с Шором или нет, а? Или посрать, а?

Саша сглотнул. Сердце его стало как будто лёгким и мелким, рёбра раздулись, и он стал пуст. И он обомлел. И только сглатывал.

– Как считаешь? – настаивал Баков, кидая на него из сощуренных глаз лоснящиеся солодом лучи.

– А что, есть информация? – голос прозвучал боязливо.

– Есть, – уверенно прогремел Баков, – и очень достоверная. Подожди, кто тут старейший член клуба, доверенное лицо, ключник, а? Хочешь сказать, не замечал? – Баков налёг на столик и приблизил свою физиономию со скабрёзной ухмылкой так близко к Саше, будто планировал описывать интимные подробности.

Юноша мгновенно отпрял.

– Вы врёте! – воскликнул Саша.

– Кто врёт? – набычился актер.

И тут Саша понял, что самое честное, что он может сделать, это отстаивать имя Алисы… Саша приподнялся. Баков за ним.

– Вы хамски врё-те, – повторил чётко Саша.

– А ты что, свечку держал?

– Держал.

– Врёшь!

– Возьмите свои слова обратно и немедленно извинитесь!

На этом Баков, повинуясь хмельному зову и импульсивности, выскочил из пивной, чтобы «извиниться» кулаками по Сашиному носу вдали от охранников. И не было дня в жизни Саши, полного подобной свирепости. Однако свирепость эта была лепетом для Бакова, который имел преимущества в этой драке по всем фронтам, поэтому впервые сам остановился и, запыхавшись, сказал:

– Всё! Выяснили! Не спала!

И по Саше, лежавшему навзничь с разбитым носом и глазом, прошла какая-то конвульсия, видно, он попытался накинуться на обидчика снова, но Баков его порыв практически отечески блокировал и повторил:

– Выяснили. Уймись.

И актёр уверенно пошёл в следующую пивную, чтобы хоть там в своё удовольствие пропустить кружку. «Ну и драчун этот блюститель морали», – удивлялся про себя Баков, не подозревая о том, как перевернул Сашин мир.

Версия добавилась всего лишь одна. Стало быть, их теперь четыре. Однако новая была настолько убийственной, что появлялся, как в математике, знак «плюс бесконечность». И Саша уже не мог ни за что ручаться. Прежде всего, за себя. Лежа на асфальте и ощупывая, не вытек ли его глаз, он думал: «Это наказание мне за ту мерзость». Встав, обнаружив свою способность ходить и открывать больной глаз, юноша уже готов был предположить, что в человеке, а не только в нём одном, живёт первобытный зверь. И, увы, впредь с этим зверем придётся иметь дело.

В драке с Баковым с него как будто стёрся духовный перфекционизм. Прежде он хотел попоститься, очиститься, выгнать скверну и явиться к Алисе. Сейчас он понимал, чтобы избавиться от этого, может, и полвека будет мало. И впервые он не хотел даже думать об Алисе. Хотел нажать кнопку «вниз» и спускаться, спускаться, спускаться, пока клетка лифта не застрянет и не выключат свет. И сидеть в этой тишине и темноте, между верхом и низом. И было бы хорошо забыть своё и её имена, свои и её черты. Зарыться в тёплый песок и возвращать себе рассудочность. И Саша уже не знал, хочет он быть с Алисой или уже нет.

Глава 8

Первое и последнее – это пухлая однородность облака. Это его серая сенсорная притягательность, которая спустя несколько мгновений заставила Шора принять нары за облако. А по прошествии ещё нескольких минут признать, что эта пухлая однородность, которую можно было затащить в камеру, наподобие матраца, в которую можно нырять и набирать полный рот, была бы им не замечена, если бы он не оказался в этих унылых казематах.

Поэтому на вторые сутки, когда железная дверь распахнулась, он сделал то, что не делал никто за годы службы дежурного: вместо того, чтобы выйти, Шор встал на нары и прильнул к оконной решётке. Он окинул взглядом хмурую небесную пустынь, которой не было конца и края. Пар – высшая реальность. Бытие – конденсат. И во рту у него появился вкус – точно он напился кислородного коктейля. Или ударил в нос запах ржавой решётки?

Некоторое время после выхода из изолятора Шор не мог переключиться на дела. Словно вопрос глобальной важности ждал его ответа. Нечто аморфное зрело в его голове и молило. И вот оно оформилось. «Нужно ли что-то менять? – спросил себя Андрей Макарьевич. – Нужно ли это элитарное знание защитить от нападок и спекуляций, по крайней мере, до тех пор, пока я сам честно во всем не разберусь?».

Его одолевало желание скрыться. Исчезнуть. Поработать где-нибудь подальше от города. Лучше, где вода и папоротники. И в то же время не хотелось оставлять клуб. И пока Шор решил отложить решение: по крайней мере, доехать до дома, который располагался, как и клуб, недалеко от особняка Миансаровой, помыться в ванне, поесть из фамильной посуды, а лучше отужинать в ресторане и, дабы узнать о происшедшем, пригласить Сашу.

Квартиру Шора редкие гости находили соответствующей её хозяину – холодной. Постоялец сводил к минимуму отопление, ибо в жаре ему плохо думалось. У всех, кто садился в его итальянские кресла, брал мраморную пепельницу или скульптуру бульдога, умывался, повернув вентиль весьма изысканного смесителя, мелькало какое-то неприятное чувство. Расслабиться человек будто бы не мог, красивый интерьер на него давил, в конце концов, он уже не воспринимался роскошным, но только мрачным и претенциозным – и усиливалось желание уйти. Этот богатый и просторный склеп изгонял пришлых. И здесь никогда не было уютно. Никогда не было шумно и весело.

Однако Шору нравилось. Тут, в холоде, в обстановке, воскрешающей, по его мнению, быт чуть более высокого порядка, кажущийся современному человеку громоздким и неудобным, учёный становился гораздо более эффективным. А когда ему удавалось в течение квартала или двух жить по распорядку, по часам работать, принимать пищу и отходить ко сну – коэффициент его полезного действия возрастал. Пройдя эти плодотворные периоды, Шор любил отпустить себя и наблюдать за тем, как рушится привычный график и падает результативность.

Именно сейчас, ему казалось, он вошёл в какой-то большой цикл, который принесёт к его ногам славу или порицание. И где-то в глубине он знал: признание игры свершится. Лежа в ванной, он думал об этом и звонил Саше.

Молодой человек при каждом его звонке сжимал кулак. Затем пришло сообщение: «Ужинаю в Лотте. Приходите к семи». И у Саши пронеслась мгновенная мысль: «Приду и убью». Но тут же он обмер, сжался в комок. «Не убий, не убий», – повторял он не то чтобы в раскаянии, скорее, в ошеломлении, так как никогда бы не мог подумать, что подобные побуждения найдут место в его сердце. В его сердце! В сердце блюстителя порядка! Ему было жутко от того, до каких желаний довёл его зверь в нём самом. И почему он до этого считал себя благодетельным? Может, игра позволила зверю родиться?