– Это, конечно, не оправдание, – раздался через несколько мгновений её голос, который приглушали ладони. – Но я случайно. Меня изнасиловали.

Затем она подняла голову и в нескольких предложениях, отвечая на вопрос юриста, апатично рассказала про мужика с площади Разгуляй.

– И он зачем-то кинул мне пять тысяч, я не знаю, зачем, – произнеся эту последнюю фразу, которая поразила Алексея наивной откровенностью, девушка, казалось, лишилась флюида жизни.

Елагин вздохнул и с той мерой сочувствия и убеждённости, на которые только был способен, сказал:

– Все пройдёт, Алиса. Вы это переживёте. Вы действительно внутри очень сильная натура. А сейчас вам надо идти в полицию и писать заявление, – и уже на этом слове лицо Алисы как-то странно и резко оживилось, так что и он продолжил более эмоционально: – Если хотите, я пойду с вами! Давайте пойдём прямо сейчас! Это надо сделать!

Желая продолжить разговор в том же духе, Елагин был изумлён тем, что девушка, которая, казалось, находилась ещё мгновение назад на грани витальности, подскочила.

– Вы не имеете право! – воскликнула она, испугавшись, что Алексей её потащит в полицию. – Вы ничего не знаете! Я его сама дразнила весь вечер. Обещала ему! – апатичность исчезла, и нервное возбуждение, в которое пришла девушка, наполнило её лицо кровью, а тело – силами. Казалось, они проявились в ней только благодаря необходимости дать отпор. Но откуда эта необходимость? Откуда спонтанная перемена?

– Вы обещали мужику пятидесяти лет кавказской национальности?! – в недоумении уточнил Елагин.

Он это спросил из одной профессиональной привычки, ещё не нащупав тайну, которую Алиса скрывала, и теряясь в догадках о переменах её состояния.

– Да, – с чувством выпалила она, и румянец залил её щеки, и от стыда увлажнились глаза. – И мне надо было так! И больше я вам ничего не скажу!

И она упала на скамью, точно выдохлась, а Елагин отвернулся в сторону. Казалось, чтобы не отвлекаться и разгадать эту немыслимую дилемму. И опять из одной привычки и мастерства он спросил:

– Милая Алиса, правильно ли я понял, что вы не хотите подавать на него в полицию, потому что считаете, будто в этом есть и ваша вина?

– Да, – ответила девушка, снова спрятала лицо в ладонях, и тогда уже Елагин начал что-то соображать, не особо прислушиваясь к тому, о чём бубнила Алиса, – понимаете, я уже согласилась с ним идти в мотель, я его до всего этого довела. И он меня не бил… Думаю, и длилось это не более пяти минут…

Наконец, все улеглось в его голове по полочкам. И он сам готов был подскочить:

– Но он же вас взял против воли! Ещё и в переулке! – возмущённо повысил он голос. – О чём вы говорите, деточка?! Это никак не снимает его вину! Пусть хоть вы голая перед ним танцевали! – и, воспроизведя в уме эту картину, ощутив жалость к Алисе, которую он помнил в начале их клубной деятельности робкой, милой и любопытной, разозлившись на мерзкого мужика, он на мгновение потерял самообладание и перешёл на «ты». – О чем ты, Алиса?! Ты в своём уме?! – закричал он.

Алиса зло уставилась на него. Она была убеждена в своей правоте. Она защищала истинную ценность.

– Я не буду на него подавать, – процедила девушка.

– Хорошо. Хорошо, – юрист подавил в себе крик и гнев, как мудрый гофмейстер, призвав всю выдержку, и выдвинул следующий аргумент: – Но давайте рассуждать логически. Если вы на него не подадите, как вы объясните следователям вашу реплику? Вы понимаете, что вы тогда снова подставите Шора?

Некоторое время девушка сидела в ошеломлении. Она не хотела, чтобы за её «примерку» упекали кого-то в тюрьму. Она сама виновата. Это был шаг на пути самоуничтожения. Она хотела покончить жизнь самоубийством, но решилась вначале на попирание другой драгоценности. Если же это не так? Если виновата не она, а похотливый мужик? Тогда она становилась жертвой насилия. Жертвой!!! И это она вынести уже не могла. Единственный способ спастись от травмы – нести ответственность самой. Но и этот спасительный путь перекрыт – она нанесёт непоправимый ущерб Шору и клубу. Может быть, и членам клуба?

– Меньше всего я хочу подставлять Андрея, – вдруг без отчества она произнесла его имя и то ли от душевной муки, то ли от стыда её лицо сильно изменилось.

И Елагин действительно напрягся от того, как нежно это прозвучало. Он был вынужден спросить себя, насколько беспочвенны обвинения Шора. Может, отец-основатель чиклианства запудрил мозги бедной провинциалке, и сейчас она его выгораживает?

– В таком случае, если вы не хотите, – строго ответил Алексей, – если он вам ничего плохого не делал, то вам необходимо заявить правду.

Алиса сидела некоторое время на скамье в оцепенении. Елагин ещё продолжал что-то говорить в духе «нужно пойти».

– Кажется, я поняла, – вдруг сказала она и с надеждой посмотрела на Алексея, как будто он был судьей, а она обвиняемой, – но это очень, конечно, стыдно… Но это выход.

– Говорите! – приказал Елагин, не предчувствуя ничего хорошего. Что же может быть за выход в таком состоянии?..

– Это очень и очень стыдно… Боже мой! Но я поступлю так, и мне не придётся совершать этот невозможный выбор. Либо предать одного, либо другого и саму себя подвести под нож…

Алексей не выдержал, схватил девушку за плечи, как бы от исключительного несогласия с её «выбором» и «ножом», но тут же стал извиняться, просить её не совершать глупости дальше, просил объяснить, что это за выход, одуматься, в конечном итоге, понять: все глупости, совершенные ею, портят репутацию клуба.

– Вы начнёте меня отговаривать, а я не могу себя лишить этого последнего, – она плакала. – Я прошу вас меня простить. Это моя ошибка. Моя! Я неправильно вам сказала. Это не изнасилование… Это моя ошибка.

Долгая и изнурительная беседа с Алисой, которая закончилась тем, что девушка снова зарыдала и убежала, сильно потрепала нервы Елагину и зародила сомнения. Может, не так чист профессор? Или прав Казанцев, и пагубна игра?

И на бульваре, по которому он после расставания с Алисой шагал к Чистым прудам, происходило химическое изменение: углекислого газа становилось все больше, воздуха меньше, пыль и реагенты, которыми посыпали грязные сугробы, забивали нос. Дыхание не вызывало удовольствия. Однако и оно свидетельствовало об изменении. Как и стрелки часов, это дыхание призывало двигаться дальше: к неудобным вопросам и пересмотру.

Глава 7

Никаких дам. Только Шор. И Казанцев решил купить новый костюм и явиться в КПЗ, чтобы уведомить его о чем-нибудь этнографическом. Он пока не решил, о чём. И там по месту определить: либо рассказать ему следом о том, что вера членов клуба сильно ослабла, когда он оказался за решёткой, либо принести пирожок с капустой.

Мысль о том, чтобы попугать Шора камерой, возникла у него спонтанно. И он даже не рассчитывал на успех. Однако реальной судимости он Шору не желал. То ли из-за высокого статуса учёного. То ли ещё из-за чего. Но зачем об этом думать? Для срока нужны серьёзные доказательства. А их нет. Баков, конечно, донесёт, чей голос на плёнке. Но она-то скажет, что ничего не было. И слава Богу!

Изолятор, в котором находился Шор, удовлетворил самый мрачный прогноз Казанцева. И даже страшнее облезлых нар, обитых по контуру железом, унылой треснутой плитки, которой были облицованы застенки, хуже железной двери с окошком, противный лязг которого разносился по коридору, – был спёртый сероводородный дух. Этот мышино-клопиный смрад, от которого в первые несколько минут Казанцева замутило.

Дежурный подвёл профессора к камере, чтобы тот поговорил через решётку. И Казанцев, идя по длинному коридору, уже несколько раз прокрутил эту сцену, визуализировал шоровское угнетённое лицо, разрезанное ровно по носу на четыре части решёткой. И вот оно перед ним, правда, почти всё уместилось в один квадрат решётки. Он молчит и смотрит на Шора, который встал с нар и сверлит его таким взглядом… Да он читает его насквозь! Он знает, что эти двое суток организованы им. И он не презирает его. Он обещает, что выгадает из этих суток столько пользы, сколько Казанцеву не снилось за всю жизнь.

– Ты, наверное, помнишь тот чёрный кусок гранита, – вдруг начал Казанцев без всякого предисловия. Он не собирался об этом говорить, но не смог вынести этого гордого взгляда из-за решётки. Ермолай Иванович хотел сделать больно. Лишь бы только дотянуться до Шора.

Заключенный не отвечал. Он, конечно, понял, о чем речь: в его голове восстановился ход, которым прошла русско-корейская группа исследователей. Какой-то приятной трелью пронеслись в уме те два ныне заболоченных бассейна, святилище, от которого остался только остов, поросший плесенью, и с четырёх сторон разрушенные лестницы, затем северная галерея, ещё не полностью освобождённая от натиска джунглей, и далее через площадку он мысленно прошёл за группой к чёрному обелиску. И эта реальность джунглей, бывшая и сейчас не так далеко от него, – в каких-то двадцати часах езды и ходьбы – вторглась в его изолятор и заставила улыбнуться: «И будешь ты носиться, как призрак», – вспомнил он. Казанцев закипел от его улыбки.

– Я нашел спонсоров. Текст будет восстановлен!

– Рад, – без всякого удивления кивнул Шор и добавил, – любому продвижению в этой области.

– Интересно, а тому, что тикутаки вообще не было, что их игра была мифом и они сами – мифом другого народа – этому продвижению ты тоже будешь рад?

– Если оно будет научно, да, – ответил Шор и, несмотря на нелепость этой теоретической конструкции, всё-таки заставил себя вообразить, что десять лет он изучал миф. И он рассмеялся.

Казанцева его смех взбесил. Опять он его нокаутирует!

– Это полный бред! Такого не может быть. И не может быть того, что эта игра вела к чему-то высокому. Игра! Пустая трата времени! Душевное растление!

– Вы скажите это олимпийцам и футболистам, – ухмыльнулся профессор, – а ещё детям.

– Не надо! – вскричал Казанцев. – Мы говорим не о спортивном состязании! И не о периоде инфантильности! Чушь! Ужасная чушь.

– Вы, кажется, мне несли пирожок, – вдруг перебил его профессор.

Казанцев посерел лицом. Откуда узнал? И почему-то сейчас в разгар их спора, когда речь шла об этих потусторонних материях, да ещё с этим мистификатором, мастером загадочного изъяснения, он совсем не подумал, что пирожок мог показаться при его широких жестах из кармана. Он недовольно достал пирожок и протянул через решётку. Не скрывая жадности, Шор стал его поглощать.

– Время кончено! – прокричал дежурный, и вслед за этим послышался шаркающий звук ботинок.

Казанцев перевёл взгляд вниз, вбок: до чего грязный пол, какие гадкие стены! Потом заметил грубые лица заключённых. И не то чтобы он не видел подобных харь – коренные народы обликом тоже не утончены, – но в их грубости торжествовала природа, а тут – злость бессилия. Профессор обернулся на Шора – какая несвойственная жадность… Он не ест! Он жрёт. Не мог же он опуститься за какие-то несчастные сутки? И в этот же момент раскатистый смех достиг его слуха. Разыграл, подонок! И профессор Ермолай Иванович, как будто принимая условия места и здешних лиц, выругался матом, чего он не делал, наверное, десять лет.

Легче ему не стало. Более того, выйдя на воздух, он ощутил себя в тупике. Действительно, аргументы, доводы – нули без палок. Ну, освоит он сейчас спонсорский бюджет, найдёт тех, кто восстановит частично утраченную надпись, кто дешифрует. Допустим, там окажется нечто, подтверждающее его теорию. Но разве обычным людям есть дело до этих непонятных дрязг?