Лишь бы хоть с кем-то говорить. О чём угодно. Лишь бы куда-то идти. Хоть куда. Она просто поговорит. Напротив, она закрепит ощущения, что члены клуба не чураются бесед. Они нормальные, вменяемые люди. Тем временем тот, кто представился Дмитрием, болтал: о собаке, о холодной весне, о том, что каждый человек втайне гордится своими странностями. Вот он, например, не может ходить в грязной обуви. Поэтому таскает с собой губку и тряпку.

Алиса его не слушала. Она чувствовала своё исполосованное нутро. «Разберись. Было ли тебе физически так больно, как кажется сейчас? Сколько минут это длилось?». И она вспоминала, что и как делал мохнатый мужик, когда она могла почувствовать острую и резкую боль. Упала на асфальт… Упала сама, так как споткнулась из-за каблуков. Вот он схватил ее за бедра. Страшно, но не сильно… А потом стало так больно. Как будто пронзило… Тогда было максимально больно. И ощущение безвыходности. А потом укусы…

А Дмитрий всё болтал, так и не спрашивая её ни о чём, угощая эклерами и чаем. И только когда со вкусностями было покончено, он протянул газету и сказал: «Очень хотелось бы, Алиса, услышать ваш комментарий».

Девушка быстро пробежала глазами.

– Это неправда. Чистая ложь, – отрезала Алиса.

– Я так и думал! – улыбнулся Дмитрий. – Но я вот кое-что другое знаю. Поэтому эта ложь скрывает и истинное, разве не так? – он говорил так твёрдо и уверённо, что у девушки потемнело в глазах. Она даже не успела сообразить, что ему неоткуда было узнать о примерке, о её личной примерке, потому как она никому о ней не рассказывала.

– Это я сама виновата! – начала оправдываться она. – Сама.

Ни один мускул не дрогнул в лице Дмитрия. Он делал вид, что понимает, о чём она.

– Нет, милая Алиса, уверяю вас, поверьте мне и другим, вы ни в чём не виноваты. Как раз вы не виноваты!

– Нет, он бы меня не схватил, он бы со мной так не обошелся, если бы не я… Я повод давала весь вечер… А он даже не зверствовал! – воскликнула она, вдруг осознала, что проговорилась, что этот незнакомый человек, наверное, журналист, может, вообще ничего и не знал.

У неё застучало в висках. Она схватила пальто и выскочила из кафе. Куда бежать? В клуб? Домой, где никого? К Саше? В полицию? И в уме её всплывало это чертово словечко: «игра». Алиса никак не могла отвязаться от двоякого ощущения: то ли она все время играла, даже сейчас, выбирая, куда ей податься, то ли вся трагедия была в том, что в её жизни уже не оставалось игры, ибо игра стала безгранична и неотделима от не-игры.

Недалеко от кафе находились два поля, где по субботам играли в софтбол, а сейчас носились школьники с мячом. Вспомнив о них, она уловила лёгкое облегчение. Вроде как нашла, куда ей податься. По крайней мере, ей захотелось просто сесть на траву и смотреть, как весело и бесшабашно кто-то бегает по полю, не ведая таких мук. И просидеть так хотя бы пару часов. И забыться.

Поле, трава, неистовые сорванцы оказались большой удачей – Алиса полностью отказалась от идеи идти в клуб.

А в него – как раз в этот момент – заявились два нежданных визитёра: лейтенант Семен Осипов и полковник Толстогубый Михаил Васильевич. И появились они благодаря стараниям Казанцева, его оскорблённым чувствам и идее о том, что есть благо, а что зло.

Молодой лейтенант Осипов, которого встретил в дверях клуба Айдаров, показал разрешение на обыск и молча принялся заглядывать под каждую маску и осматривать шкафы. Действовал он чётко и аккуратно: пошёл к мусорному баку, попросил выпотрошить на клеёнку его содержимое, поковырял какие-то трещинки меж плиток в ванной, простучал стены, никого ни о чём не спрашивая и не отвлекаясь на допрос, который проводил в это время полковник Толстогубый.

– Какие правила у этой игры? – спрашивал по десятому разу уже изрядно взвинченный Михаил Васильевич, которому становилось дурно от того, что дела нынче становились какими-то маревыми, и ясности уже никакой, только расплывчатое облако. Где состав преступления? Или его специально ввязали в эту муть, чтобы использовать неудачу и открыто предложить ему освободить место?

– Что значит «правило, что игры нет»?! – заводился полковник, и ему снова, кто любезно, кто не очень, предлагали энциклопедию в коленкоровом переплёте.

– Известно ли вам что-то о сексуальных домогательствах Андрея Макарьевича Шора к членам клуба? Принимала ли игра сексуальный характер?

– Нет ничего более сексуального, чем движение сознания. Считается, что сексуальное – прерогатива тела. Это, разумеется, не так, – отвечал спокойно Елагин.

– Разумеется, шеф, – хитро ухмылялась Лидия, одной своей томной позой и внешностью усиливая подозрения, – в противном случае что бы эти люди здесь делали?

– Как это понимать?! – заводился и тёр голову Михаил Васильевич, давно перешагнувший пенсионный возраст и боявшийся, что отстал от времени.

– Имеется в виду та безличная сексуальность, которая пронизывает все. Речь идёт об энергии. Коитусов в клубе не было, – строго прибавлял Айдаров, заставляя старого полковника пыхтеть от напряжения: «Черт возьми! Что такое коитус?! Попрошу вас без всяких этих модных словечек! По существу!»

Наконец, он решил оставить «богадельню с коитусами» и перейти к другой опере.

– А сдают ли члены клуба взносы? – продолжал Толстогубый, которому всё больше казалось, что клуб – это ловушка лично для него. Что разбирательство было притянуто за уши, потому как его начальник подыскал на его место кандидатурку.

– Никаких, – отвечали ему.

– На какие средства в таком случае он функционирует?

– На личные средства Шора.

– Зачем это ему, по вашему мнению, надо? Это ведь большие расходы, – спрашивал полковник.

И тут мнения членов разошлись:

– Научный эксперимент, – чётко ответил Айдаров, огладив ладонью усы.

– Для удовольствия и самоутверждения, как и всем, – сказала Лидия, как-то волшебно изогнув запястье и закурив, так что даже Осипов на мгновение засмотрелся.

– Для взлома реала, – сморозил Егор. Он скинул с головы капюшон, попытался сдуть с глаз сальные волосы. Не получилось. Тогда он убрал их рукой.

Михаил Васильевич подумал: «Может, действительно пора отдохнуть?»

– Для изучения природы восприятия, – в тоне очевидности произнёс Саша.

– Чтобы сделать этот мир чуть изысканнее, – со вздохом заявил Олег и поправил свою окрашенную и уложенную вихром чёлку.

Спустя три часа лейтенант Осипов и старый полковник прошли по длинному коридору, увешанному масками, к выходу. Оба бросили ещё один взгляд на эти «личины смерти и трансформации» (как называли маски члены клуба). Оба вздохнули. Нахмурились.

На лестнице обменялись грустной констатацией: состава преступления нет, ибо клуб, при всей неясности игры в чикли, не имел ни одного прямого признака секты. В нём не было иерархии. Глава клуба не осуществлял контроль за жизнедеятельностью членов. Членство оставалось свободным. Призывов отказаться от имущества в пользу клуба зафиксировано не было. Отсутствовал религиозный маркетинг. Новичков не вербовали. Конечно, не обошлось без духовного элитизма, чувства, которым веяло от всех его членов в той или иной степени. Но это человеческое. Это ещё не состав.

– Ну, клуб. Ну, по интересам. Не более он противоправный, чем тусовка готов. Интерес их объединяет, конечно, странный. Кажется порой, какая-то общая шиза, но вменить им нечего, – тихо делился своими измышлениями полковник, когда они курили с Осиповым в Сретенском тупике, чувствуя некоторую лёгкость от того, что вышли из тёмного места.

– Но притянуть можно, – со знанием шепнул ему лейтенант, который про себя решил, что ничего однозначного оглашать не будет до тех пор, пока не поймёт, чего хочет прокурор.

Полковник махнул. Ничего эта зелень не понимает. Этот ложный звонок был нужен, чтобы он освободил место. Вот и всё.

Глава 6

Под протяжную психоделическую музыку, напоминавшую то скрип, то вой, то отдалённый крик, перелистывались картинки: глиняные таблицы с письмом в колонках, помпезная обложка энциклопедии чиклианства, фотографии с медальонами из запасников, рисунок карандашом святилища, трёхмерное изображение храма, опубликованное в серии «Потерянная цивилизация Тикутаки / Lost civilization of Tikutaki». Затем музыка прекращалась, устанавливался тёмный экран и звучал голос: «Основатель клуба вас принуждал к сексу?» И взволнованный речитатив Алисы: «Нет, он бы меня не схватил, он бы со мной так не обошелся, если бы не я… Я повод давала весь вечер… А он даже не зверствовал!» Завершался ролик так: стоны и учащённое дыхание.

Буквально через час видео посмотрели двадцать тысяч человек, на следующий день, когда Шора уже вывели из здания института и усадили в ведомственную машину, число перевалило за миллион.

– Я не сектант и не маньяк, я этнограф, лингвист, историк, – повторял с достоинством Шор, – в ходе изучения письменного наследия я обнаружил существование практики, которую они называли «Небесные чикли». Это духовная и одновременно игровая практика. Вы понимаете? Причём здесь секта?

По распоряжению сверху Андрея Макарьевича Шора задержали в камере предварительного заключения на двое суток. Сложно передать всё, о чём он думал, сидя на нарах и сохраняя осанку, точно сидел в президиуме.

Разумеется, он мог попросить о помощи. Даже мог попытаться раздуть международный скандал, ведь клуб «Чикли» существует и в Сеуле, и его глава получает почести и дивиденды, а не слоняется по обезьяннику. В конце концов, он мог попросить декана их института о ходатайстве. Разве тридцать пять лет безупречной службы науке – ничто?

Но профессор не спешил кричать о том, что ответственные в этом цирке лица поплатятся за превышение полномочий. Что он потребует моральной компенсации за клевету. И это имело две причины. Первая – польза невинной крови. Как этнограф он сказал бы, что это не только пиар, это метод, практикуемый на заре человечества и по сей день.

А вторая причина была связана с тем нюансом игры, до которого ему пришлось дойти самостоятельно и который пока никак нельзя было подтвердить, – официально та таблица была дешифрована таким образом, что там отсутствовал даже намёк на этот ход в игре, который назывался «активным бездействием». И, как уже убеждался Шор, он наполнял человека волей и подсказывал точный момент, когда он сможет ей распорядиться филигранно. Таким образом, камера для профессора стала местом, где он опробовал чиклианский ход.

Тем временем ролик, ставший предлогом для задержания Шора, дошёл до некоторых членов клуба и, в частности, до Елагина и Лидии, которые узнали голос Алисы.

– Какая дурь! Какое предательство! Скажите мне ещё, что вам её жалко? – возмущалась Лидия.

– Мне её не жалко хотя бы потому, что я не знаю, что произошло, – отвечал Алексей. – Поэтому я хочу её сейчас разыскать и все узнать, а вас попрошу пока ни о чем не говорить другим членам клуба. Узнают её голос, что ж.

Но, видя реакцию Лидии, которая, кажется, готова была линчевать девушку за «предательство и дурь» и настроить против неё остальных игроков, Елагин решил не мешкать. Ему стоило немалых трудов уговорить Алису пересечься хотя бы на полчаса и убедить в том, что эта встреча необходима.

Когда Алексей признал в идущей по Сретенскому бульвару девушке Алису, он оторопел. Ему показалось, что никогда не видел людей, которые бы имели столь истерзанный вид. Она, насколько могла, была причесана, опрятно одета, однако её облик каким-то наводящим жуть образом выдавал то, что с ней произошло.

Почему-то мужчине бросились в глаза её суставы – выпирающие ключицы, колени, астенические запястья. Движение этих суставов внутри чёрной, чуть закашлаченной ткани огромного пальто напоминало танец.

Они присели на лавочку. Как выяснилось, Алиса ещё не видела ролик. И Елагин, сжалившись, решил не показывать. Пересказал реплику и как можно мягче спросил, чем она вызвана. Девушка закрыла лицо и уткнулась головой в колени. Так что теперь он глядел на её большой шейный позвонок и корни тёмных волос. И этот позвонок, как маяк рядом с береговой линией волос, снова сигнализировал о трагическом кораблекрушении.