Сначала возникли профессиональные контакты. Совместный проект по исследованию эволюции искусственного интеллекта в замкнутых цифровых экосистемах. Случайные встречи в кафетерии, обсуждение научных статей. Короткие электронные письма с уточнениями по методологии. Ничего за рамками обычных рабочих отношений.

Постепенно взаимодействия участились, разговоры стали более личными. Выяснилось, что литературные вкусы совпадают – оба любили Борхеса и Кортасара, философскую прозу и поэзию Серебряного века. Обнаружились и другие точки соприкосновения – интерес к старым фильмам, предпочтение классической музыки, любовь к долгим прогулкам в дождь.

Система HomoPlay, анализируя совпадения и реакции Лены, тонко корректировала личность Данилы, делая его подходящим, интересным для неё. Стандартная функция игрового движка – создание идеального романтического партнёра для персонажа пользователя. Функция, обращающаяся против создателя.

Роман наблюдал за развитием отношений с растущей тревогой. Не вмешивался напрямую, позволяя алгоритмам работать, но каждый новый виток сближения отзывался острым, почти физическим дискомфортом. Когда Данила пригласил Лену на чашку кофе после работы, и она согласилась, создатель ощутил холодную тяжесть в животе. Когда разговор в кафе затянулся до вечера, а Лена смеялась над шутками Данилы искренне, с теплотой, появляющейся лишь в присутствии близкого человека, тяжесть превратилась в острую боль.

Дни складывались в недели, и с каждой встречей, разговором пара становилась ближе. Теперь вместе обедали в институтском кафетерии, выходили на перерывы в парк, обменивались книгами с короткими рукописными заметками на полях. Однажды, когда начался дождь, Данила накрыл плечи Лены своим пиджаком – и она не отстранилась, а лишь благодарно улыбнулась, глядя на него с тихой радостью людей, нашедших взаимопонимание.

Дома, в комнате в Дармовецке, программист всё чаще замечал, что пальцы сжимаются на мыши до белых костяшек, а челюсти стиснуты так, что начинают ныть виски. Он мог в любой момент вмешаться – удалить Данилу из сценария, переписать характер, сделать менее привлекательным, даже внести в отношения конфликт или недопонимание. Но что-то удерживало – может, гордость создателя, видящего совершенную работу алгоритмов, а может, странное чувство вины перед Леной, обретшей в этих отношениях нечто важное.

Переломный момент наступил вечером, когда пара работала допоздна, оставшись в пустом Институте. Алгоритм романтического взаимодействия, анализируя накопленную историю отношений, создал идеальные условия для сближения – полутёмный кабинет, золотистый свет настольной лампы, дождь за окном, ощущение изоляции от внешнего мира.

– Знаешь, – сказал Данила, глядя не на монитор компьютера, а на профиль Лены, освещённый тёплым светом, – иногда мне кажется, что мы знакомы гораздо дольше, чем на самом деле.

Лена повернулась, и в глазах, созданных с такой тщательностью, промелькнуло новое – неуверенность, смешанная с надеждой, тревога, переплетённая с ожиданием.

– Мне тоже так кажется, – ответила она тихо, почти шёпотом. – Будто я всегда знала, что встречу тебя.

В этот момент что-то оборвалось внутри создателя. Не просто ревность – горькое, жгучее осознание потери. Он создал Лену для себя, вложил частицу души, мечтаний, представлений об идеальном. И теперь творение, отражение, тайна, уходила к другому – к набору алгоритмов, к случайно сгенерированному NPC без настоящего сознания.

Когда Данила медленно наклонился к Лене, и она, запрокинув голову, потянулась навстречу, что-то окончательно сломалось. Резким движением Роман активировал консоль администратора – панель с командами, недоступную обычным пользователям. Пальцы забегали по клавиатуре, вводя последовательность команд.

Найти Данилу в системе. Отправить подальше, в Северный городок на краю карты. Выполнить принудительное перемещение – немедленно, без права обжалования. Стереть из её жизни, как ненужный файл.

Строки кода мелькали на чёрном фоне консоли, превращая сложные эмоциональные переживания в сухие, бесстрастные команды. В виртуальном мире эти команды материализовались в форме неожиданного звонка на телефон Данилы – звонка из Северного городка, небольшого поселения на краю карты, с сообщением о тяжёлой болезни матери, требующей немедленного присутствия. Чрезвычайная ситуация без выбора.

На следующий день Данила исчез из Института, оставив лишь короткую записку с извинениями и обещанием вернуться, когда позволят обстоятельства. Но Роман знал – этого не произойдет. Северный городок был виртуальным эквивалентом чёрной дыры – локацией для удаления ненужных персонажей из активных сюжетных линий.

Лена горевала. Не драматично, не с рыданиями и истериками, а с тихой грустью людей, привыкших переживать потери в одиночестве. Чаще обычного сидела у окна, глядя на дождь, меньше улыбалась, иногда начинала читать книгу и вдруг замирала, уставившись в одну точку на странице. В Институте погружалась в работу с особенной интенсивностью, словно пытаясь заполнить пустоту после ухода Данилы.

Но время, даже виртуальное, лечит. Алгоритмы HomoPlay, оптимизированные для создания позитивного пользовательского опыта, постепенно сглаживали острые углы эмоциональной травмы. Грусть становилась менее заметной, улыбка – более частой, интерес к жизни – явным. Образ Данилы в памяти становился блёклым, уступая место новым впечатлениям, взаимодействиям, мыслям.

Роман наблюдал за процессом исцеления с облегчением, смешанным с виной. Понимал, что вмешался в естественное развитие событий, лишил Лену чего-то важного. Но не мог отделаться от ощущения правильности поступка – как создатель, как автор, он имел право направлять сюжет в нужное русло. Ведь HomoPlay был его миром, вселенной с законами, установленными им.

Через несколько недель после исчезновения Данилы Лена, казалось, вернулась к прежнему состоянию. Снова часами читала в саду, обсуждала научные теории с коллегами, бродила по парку с задумчивой улыбкой. А Роман мог наблюдать за ней без ревности, без болезненного напряжения в груди, без желания вмешаться.

Но что-то неуловимо изменилось. Иногда, глядя на Лену через экран, творец ловил во взгляде новое – отстранённость, едва заметную тень, словно часть сознания ускользала куда-то, оставаясь недоступной даже для создателя. Сбой в алгоритме, непредвиденный побочный эффект эмоциональной травмы? Или нечто большее – первые признаки подлинного самосознания, рождающегося в цифровой душе, след настоящей памяти о настоящей потере?

Роман не знал ответа. Но иногда, когда Лена замирала у окна, глядя на дождь, серебряный кулон на стене комнаты тускло вспыхивал, словно отвечая на безмолвный вопрос, заданный не человеком, а цифровым созданием, осознающим границы своего мира.

Глава 5

Когда Артем исчез, Ильга вспомнила о забытом проекте Романа из Дармовецка. Девушка стояла перед ним на экране, потом медленно сняла одежду, оставшись с решимостью во взгляде, пока на губах появилось подобие улыбки.

– Ну что, мальчик, поиграем, – коротко сказала она и в следующий момент, с белыми плечами, пропала из своей комнаты, исчезнув при телепортации. Сразу после этого возникла в центре комнаты Романа – босые ноги коснулись холодного пола, воздух еще колебался от перемещения.

Ильга замерла, давая глазам привыкнуть к темноте. Комната проступала, показывая детали, недопустимые в ее башне: облупившаяся краска на стенах, порванные обои, старый ковёр с протёртыми участками. Девять квадратных метров вместили узкую кровать, письменный стол с компьютером, шкаф с перекошенной дверцей. На подоконнике рос одинокий кактус в пластиковом горшке – единственное растение, кроме спящего юноши. Все напоминало музейную экспозицию прошлой эпохи, показывающую быт людей начала двадцать первого века.

Рядом с монитором, на тонком гвозде в стене, висел её кулон – точная копия того, что сейчас лежал в кармане одежды, оставленной в башне. Ильга слегка улыбнулась: круг, знак бесконечности, соединение миров, которым не следовало пересекаться.

Лунный свет через неплотно задёрнутые шторы выделял лицо спящего. Роман – имя она знала так же хорошо, как своё. Его присутствие в системе давно интересовало Ильгу: необычный код, сложные алгоритмы, слишком продвинутые для обычного программиста из маленького города. Девушка изучала проекты, анализировала строки, искала ключ к пониманию этого явления.

Сейчас, наблюдая за спящим человеком, она видела то, что не улавливал компьютерный анализ. Морщинка между бровями сохранялась даже во сне, словно беспокойство стало частью его жизни. Пальцы с мозолями от клавиатуры подрагивали, будто продолжая писать код в сновидениях. Дыхание – неровное, прерывистое, непохожее на чёткие вдохи Артёма.

Ильга подошла ближе. Воздух пах иначе, чем в башне – здесь смешивались запахи пыли, старой мебели, дешёвого шампуня, пота и что-то неуловимое, принадлежащее только этому человеку. Не чистота, не фильтрованная стерильность – подлинность, от которой становилось трудно дышать.

Девушка села на край кровати, ощущая непривычную мягкость матраса под собой. В её мире поверхности выверяли до миллиметра, создавая идеальную опору для тела. Здесь пружины скрипнули, прогибаясь, матрас оказался продавленным в центре, простыня – застиранной до бледности, но с ароматом порошка.

Роман шевельнулся, не просыпаясь. Губы дрогнули, будто произнося чьё-то имя. Ильга наклонилась, рассматривая лицо с вниманием, обычно направленным на сложные вычисления. В чертах не было симметрии Артёма, не было продуманной привлекательности. Неровные брови, крупный для худого лица нос, угловатый подбородок с едва заметной щетиной после вечернего бритья. И всё же что-то привлекало – настоящесть, не поддающаяся алгоритмам.

Девушка протянула руку и коснулась щеки пальцами. Прикосновение, лёгкое, но достаточное, чтобы ощутить текстуру кожи, тепло тела. Она привыкла к прохладной гладкости Артёма, к идеально выбритому лицу. Здесь – шероховатость, тепло, непредсказуемое и настоящее.

Роман открыл глаза. Не вздрогнул, не отпрянул – просто перешёл из сна в бодрствование плавно, словно ждал этого пробуждения. Взгляд, сначала нечёткий, сфокусировался на лице Ильги, и появилось узнавание – не страх перед чужой, не шок от вторжения, а принятие невероятного, будто они встречались раньше.

Юноша приоткрыл губы, но промолчал. Только дыхание, участившееся, выдавало волнение. Пальцы дрогнули на простыне, но он не попытался отодвинуться или прикрыться.

Ильга не нарушила тишины. Слова, нужные в мире точности и алгоритмов, казались лишними. Пальцы скользнули по щеке к шее, ощущая пульс – быстрый, но ровный, без паники, которую должен вызвать визит голой незнакомки ночью.

Она сняла одеяло одним движением. Роман лежал в пижамных штанах и старой футболке – изношенной до прозрачности. Под ней виднелись острые ключицы, худые плечи, впалый живот. Ничего общего с телом Артёма, с его пропорциями и мускулатурой. Но при виде этого худого тела Ильга задержала дыхание – словно несовершенство, неправильность, хрупкость пробуждали что-то давно забытое, предшествующее жизни в стерильной башне.

Девушка провела ладонью по груди через тонкую ткань футболки, чувствуя каждое ребро, каждый удар сердца. Пальцы двигались точно, находя чувствительные места на теле Романа. Не игра, а изучение – тщательное, методичное, но с нежностью, которой не было в контактах с Артёмом.

Роман смотрел не отрываясь, замечая каждую деталь – белую кожу в голубом лунном свете, правильные черты лица, совершенство фигуры. Руки, сначала неподвижные, поднялись, неуверенно коснулись плеч, проверяя реальность. Пальцы задрожали, обнаружив под кожей не механизмы, а кости и мышцы, тёплые и мягкие.