Он отпускает планку. Дверь закрывается беззвучно. В комнате снова только щелчок, капля и дыхание. Он садится обратно на край каталоги, кладёт ладони на колени и смотрит на браслет. Буквы на пластике кажутся уставшими. Он наклоняется, стягивает его зубами – пластиковый замок сопротивляется, ломается, отскакивает, улетает под кровать, не издав звука. Браслет остаётся в пальцах как круг, из которого вынули предназначение. Он сжимает его, и тот меняет форму с крошечной задержкой, как мягкое зеркало. Он кладёт кольцо на карточку с печатью «Погиб», и пластик, кажется, втягивается в бумагу, как мокрая нитка. Это, вероятно, иллюзия. Или поправка мира на то, что существует человек, который уже умер, и которому ещё предстоит встать и открыть дверь. Но не сейчас. Сейчас – вдох. Выдох. Щелчок. Капля. И взгляд в металлический блик, где глаза закрываются на мгновение раньше, чем моргает он.

Дверь снова щёлкнула. На этот раз – изнутри системы, не от его ладони. Замок дернулся, как если бы кто-то передумал и всё-таки решил войти. Планка под его пальцами чуть дрогнула, и он отнял руку, сделав вид, что всегда сидел вот так, на краю каталоги, с опущенными плечами, как положено тем, кого только что вернули из ниоткуда.

Дверь открылась на ширину ладони и остановилась. В щели показался глаз – осторожный, с припухшим веком. Этот глаз сначала увидел пустую койку. Потом – его. Потом – пустую койку ещё раз. Мартин видел, как зрачок расширяется и сужается дважды, будто глаз переключает режимы наблюдения.

– Лисов… – Голос за дверью прозвучал так, как если бы слово впервые пробовали на языке. – Мартин?

Он кивнул. Это движение получилось одновременно медленным и резким: он сам ощутил, как шея повелась с опозданием, а в отражении на поручне подбородок дёрнулся раньше.

Дверь распахнулась шире. В комнату вошла женщина в серо-зелёном халате – возраст неопределимый, лицо из тех, что мгновенно забываются в коридоре, но всплывают потом на дверях кабинетов. На бейджике – «Старшая медсестра» и фамилия, которую он не успел прочитать: буквы размазались, словно кто-то провёл по пластику влажным пальцем. Она держала в руках планшет, как щит.

Она остановилась в двух шагах от каталоги, огляделась – на всякий случай – и вернула взгляд к нему.

– Так. – Она сказала это «так», как говорят «ну, прикольно», увидев чудо техники в рекламе, не веря, что оно существует вне экрана. – Как вы себя чувствуете?

Он хотел ответить честно: «Я не знаю, кто из нас настоящий». Вместо этого сказал:

– Путаю… время.

Пауза. Она опустила взгляд на планшет. Палец пробежал по экрану, и Мартин заметил на стекле своё отражение – двоившееся двумя разными ракурсами: в одном он сидел, как сейчас, в другом – лежал без движения, глаза закрыты. В нижнем углу экрана мелькнуло знакомое слово: LISOV, MARTIN. Статус: DECEASED. Дата и время смерти. Год. Три года назад. Вчера. Завтра.

Медсестра моргнула, хмыкнула и наклонила планшет так, чтобы он не видел.

– Это… ошибка, – произнесла она чуть громче, чем надо, словно убеждала не его, а устройство в руках. – База подтянула старые данные. Такое бывает.

Фраза «такое бывает» повисла в воздухе с задержкой, повторилась где-то за её спиной, в коридоре, из другого рта.

– Я… – он сделал попытку вспомнить, когда в последний раз был в этом здании, видел этот логотип, эту женщину (она делала укол? брала кровь? проходила мимо?); память отозвалась белым шумом. – Где я?

– В отделе. – Она почему-то не произнесла название отдела. – Вы в безопасности.

«В безопасности». Это словосочетание прозвучало так, как если бы его произносили над человеком, который уже лежит в земле: не потому, что так есть, а потому, что так хочется думать. Она снова глянула на экран и быстро, почти нервно, прикоснулась пальцем к строке «DECEASED» – слово мигнуло, не желая исчезать, как старый шрам, который пытаются отретушировать.

– Я… была приёмной в тот день, – неожиданно сказала она. – В день… инцидента. Синхро… – язык споткнулся о лишний слог. – В общем. Вы тогда… – Она замолчала. В её глазах одновременно промелькнули два воспоминания: в одном он закончился белой простынёй и тишиной; в другом – яркой вспышкой света за стеклом, криком «стоп тест» и запахом сгоревшей проводки. – Вы тогда не выжили.

Сказано было просто. Без театра. Как ставится галочка в электронном отчёте.

– А сейчас? – спросил он.

Она посмотрела на него как на анкету, где в одном пункте прочерк, а в другом – плюс и вопросительный знак.

– Сейчас… вы дышите, – сказала она. – И это… проблема учёта.

Он не удержался и почти усмехнулся.

– Ошибка в системе, – подсказал он.

– Не говорите так, – попросила она тихо, как будто это могло кого-то ещё разбудить. – Они не любят, когда их называют системой.

«Они». Кто именно? Программисты? Руководство? Хронос? Время? Голос в голове отметил это слово и поставил рядом маленькую звёздочку.

– Попробуйте встать, – сказала медсестра уже другим тоном: служебным. – Осторожно. Медленно. Здесь… иногда… – Она поискала взглядом нужное слово и не нашла. – Скользко.

Он поставил ноги на пол. В этот раз ощущение было чуть иным: подошвы нашли опору не сразу, словно под линолеумом шевелились другие полы других зданий, выбирая, чьим ему быть. Он поднялся. Мир сначала отъехал назад, как на колёсиках, потом вернулся на место. В отражении приборного монитора он увидел, как делает это движение дважды: сперва тонкая фигура в больничной рубахе выпрямляется, затем – чуть задержавшись – повторяет его, но с другой осанкой, как будто другой Мартин в другой комнате встаёт неохотнее.

– Нормально, – сказал он. Голос прозвучал сухо. И ещё раз – чуть глуше – из металла.

Медсестра кивнула, шагнула к двери, выглянула в коридор.

– Доктору сообщите, – сказала она куда-то в сторону. – Он… проснулся.

Слово «проснулся» покатилось по коридору, ударилось о стены, вернулось эхом. «Проснулся, – повторил кто-то. – Проснулся… Три года спустя…» В этой повторённой фразе было уже другое значение: не медицинское, а… административное.

Она жестом пригласила его следовать. Он шагнул к двери. Между косяком и его плечом по-детски проскользнуло что-то похожее на сквозняк – холодный, но не воздушный: скорее, это была волна мониторов, фиксирующих каждое его движение, каждый вдох, каждый миллиметр пути. Камера на потолке – чёрный глаз под куполом – повернулась с тихим жужжанием ему вслед и на секунду отстала, будто её привод прозевал начало движения.

Коридор оказался длиннее, чем казался из комнаты. Мартин шёл, держась за поручень, и замечал мелочи: паркетные стыки под линолеумом, выпуклые от времени; маркировку на стенах бледно-синей краской: СЕКТОР B4, БЛОК ХРОНО-МОН, стрелки влево и вправо. В одном месте стрелки перекрещивались, указывая одновременно в две стороны. Под ними кто-то шариковой ручкой приписал: «Вы уже были там».

Лампы дневного света, вмонтированные в потолок, мигали не синхронно – каждая жила своей жизнью. В одном отрезке коридора свет зажигался с задержкой, так что их тени сначала вытягивались вперёд, а потом догоняли их сзади, как отставшие двойники.

Он на секунду отвлёкся на собственное отражение в маленьком прямоугольнике стекла пожарного шкафа. В одном отражении он шагал вместе с медсестрой, в другом – шёл один, без неё. И ещё – в глубине – мелькнула третья фигура: он в деловом пиджаке, с папкой под мышкой, быстрым следовательским шагом. Тот третий исчез, как только он моргнул.

– Это… больница? – спросил он.

– Официально – да, – ответила она. – По документам. – Она, кажется, запоздало вспомнила о роли сочувствующего персонала и добавила: – Специализированный центр по… сну.

Он остановился.

– Я не спал, – сказал Мартин. – Я… умирал.

– Не надо сейчас, – устало сказала она. – Это доктору. Пусть он… решает, что вы делали.

Они свернули за угол. Здесь стены стали темнее, потолок ниже. Капли воды из кондиционера падали куда-то за фальшпанель, и каждый такой звук будто выдёргивал из воздуха по секунде. Мартин заметил, что в этих местах память внутри головы тоже слегка «подвисает»: он не мог точно сказать, сколько шагов они сделали между поворотами. Три? Пять? Ноль? В одном слое происходящего они всё ещё шли по первой прямой.

В нише у двери стоял аппарат, напоминающий банкомат. На экране плавали знакомые ещё по старым делам пиктограммы: счета времени, кредиты сна, протоколы отката. ЛОГИН, ПАРОЛЬ. Внизу мерцало сообщение: «Соединение с ядром нарушено. Повторная синхронизация… Повторная синхронизация…» и так бесконечно. В кожух аппарата, как в зеркало, было вставлено затенённое стекло. Там, внутри, Мартин разглядел себя без браслета на запястье и без рубахи, в гражданской одежде, какой он помнил себя «до», – или думал, что помнит. Тот в стекле поднял руку на долю секунды раньше него и провёл пальцами по невидимой панели. Вспыхнуло бы что-то, если бы панель была настоящей.

– Не отстаём, – напомнила медсестра. Она не смотрела в стекло. Возможно, не видела там ничего, кроме собственного силуэта.

Они остановились у двери с табличкой «Каб. 12. ВРЕМЕННЫЕ АНОМАЛИИ / НАБЛЮДЕНИЕ». Под табличкой – ещё одна, поменьше: «Ответственный: д.м.н. С. В. Малышев». Фамилия шевельнулась, как гусеница, стала на миг «Малыш…ев?» и снова застыла. Кажется, краска на пластике не любила, когда её заставляли помнить слишком долго.

– Сядете, подождёте, – сказала медсестра. – Не уходите. – Она открыла дверь и, не входя, махнула рукой. – Доктор сейчас будет.

Комната оказалась похожа на предыдущую, но чуть более обжитой. На столе – компьютер, старый, с толстым монитором, и новый, тонкий, рядом, как его собственное отражение. Оба были включены, оба показывали заставку с логотипом «Хронос». На стене висела диаграмма, на которой сеть линий сходилась в несколько узлов, обведённых красными кружками. В центре – один, самый плотный, с десятком стрелок, подписанный буквами, которые отсюда было не разобрать. Мартин почему-то точно знал, что этот узел – он. Не как человек, как место в схеме.

Он сел на стул. Спинка была холодной, но не сразу. Сначала – ничто. Потом – прохлада. Потом – привычное давление. Он протянул руку к диаграмме, но не дотянулся; пальцы в воздухе обвели круги, повторяя контуры узлов. «Время – сеть», – подумал он. Не открытие. Воспоминание из чужой лекции, на которой он, наверное, никогда не был.

Дверь за его спиной снова щёлкнула. Вошёл мужчина лет шестидесяти, в халате поверх рубашки и галстука. Лысина, седые брови, глаза, в которых усталость давно стала частью радужки. Он остановился, увидел его, замер. На мгновение из коридора за его спиной в комнату заглянуло другое время: то, в котором этот же мужчина наклонялся над той же диаграммой и говорил: «Субъект Лисов – идеальный узел. Он уже связан со временем через…» – предложение обрубилось, будто ножницы прошлись по аудиодорожке.

– Вы… – доктор вдохнул. Грудная клетка поднялась, опустилась дважды. – Сели? Хорошо. – Он сказал это автоматически, как говорят пациентам, чтобы выиграть секунду. – Я… – Пальцы его нащупали край стола, как поручень. – Давно не виделись, Мартин.

«Давно» – слово распалось на несколько линий: в одной они действительно работали вместе, обсуждали дела о пропавших сутках; в другой он видел этого человека только на фотографиях из внутренней базы; в третьей – никогда.

– Мы… знакомы? – спросил Мартин.

– Официально – да, – ответил врач. – Неофициально… – Он нахмурился, не найдя подходящей категории. – Это сейчас выясняется.

Он опустился в кресло, включил перед собой старый монитор. Тот ожил с ворчливым треском кинескопа. На экране поползли строки: ЛИСОВ, МАРТИН ВИКТОРОВИЧ. Дата рождения. Место работы. Статус: УЧАСТНИК ПРОЕКТА «СИНХРОН». Ниже – отдельная строка: СТАТУС ЖИЗНИ: ПОГИБ. Дата, время, подпись – та самая, которую он видел в конверте. Малышев провёл пальцем по стеклу, словно пытаясь стереть слово. Стекло ответило лёгким колебанием, как поверхность воды, но буквы остались.

– Система говорит, что вы мертвы, – констатировал он.

– А вы? – спросил Мартин.