Находку обнаружил один из посетителей – мещанин Рассказов, постоянно проживающий в Мучном переулке. По его словам, письмо он не трогал и немедленно позвал дежурного офицера. Генерал Потапов приказал прекратить прием, запереть двери и поставить караул, а всех присутствующих временно задержать и опросить. Так как главноуправляющий находился вне здания, начальник штаба под свою ответственность вскрыл конверт. При сем присутствовал и полковник Теплов.

Текст на русском языке гласил:

Спешу сообщить Вашему сиятельству, что участниками революционной партии готовится нападение на одну из резиденций Его Императорского Величества. Изменники намерены воспользоваться ненадлежащим состоянием охраны. Написать полнее не могу, опасаясь мести со стороны высокопоставленной особы.

Подпись не несла в себе ценных сведений: “Верный подданный Его Императорского Величества”.

–Как насчет конверта, бумаги? – спросил Платонов, не тратя лишних слов.

–Книжные магазины и писчебумажные лавки продают такие сотнями в неделю, – ответил жандарм.

–Почерк аккуратный, прямо каллиграфический…

Теплов снова улыбнулся с довольным видом.

–Можете не исследовать оригинал настолько пристально. У нас уже есть подозреваемый… вернее, подозреваемая.

–Любопытно! Кто же?

–Одна из посетительниц, некто Ипатьева Светлана Семёновна. На нее указали Рассказов и еще двое свидетелей. Она задержана.

Григорий Денисович откинулся на жестком гостевом стуле, отчего тот испустил протяжный скрип. Потрогал пальцем родинку на щеке.

–Ваш Рассказов видел, как она подкинула письмо?

Теплов отрицательно качнул головой.

–Нет, не видел. Но Ипатьева сначала стояла около пальмы, затем принялась ходить по залу. То же уверенно говорят находившиеся поблизости мужчина и женщина.

–Что здесь подозрительного? Если я, к примеру, постою на месте, а потом вздумаю пройтись туда-сюда, вы и меня задержите за компанию?

Полковник улыбнулся так, что добрее некуда.

–Светлана Семёновна – посетительница не рядовая. Она явилась хлопотать за своего арестованного брата-студента, который бунтовал солдат. Этого молодчика взяли с поличным в казарме Литовского полка.

Григорий Денисович не любил посещать места, где людей обдуманно и целенаправленно лишали свободы. Хотя за ним никогда в жизни не захлопывалась тяжелая дверь камеры, он всякий раз мысленно примерял на себя совершаемые на его глазах тюремные процедуры. А внутренняя тюрьма Третьего отделения, хоть и была невелика, вполне соответствовала названию. Вынесенные оттуда впечатления Платонов продолжал сравнивать с первыми фактами по делу таинственного автора, и в его голове совсем не оставалось простора для благодушия…

–Выходит, не верите нашим соседям?

На каверзный вопрос титулярный советник ответил неопределенным хмыканьем. Под соседями, естественно, имелись в виду обитатели особняка на Фонтанке, которых противники существующего строя именовали иначе – охранкой.

–Я стараюсь не подходить к расследованию по принципу веры или неверия, – сказал Платонов, не ограничившись простым междометием. – Если мы ступим на подобный путь, то позволим эмоциям или пристрастиям взять верх над нами.

–Удачно я встретил вас, Григорий Денисович, – пришел к собственному выводу Василий.

Тёзка бывшего военного министра устроился в кресле у хозяйского письменного стола, в то время как доверенный помощник графа Адлерберга занял позицию полусидя-полулежа на кушетке. На город за окном опустились белесые сумерки, впрочем, почти неотличимые от уже близкой майской ночи. Кабинет, как и вся квартира, имел явные признаки только что состоявшегося переезда. Особенно бросались в глаза стопки книг, перевязанные шпагатом и второпях уложенные на полки в шкафу.

Василия не смущал домашний беспорядок. Он не относился к стеснительным и, вообще, слишком чувствительным натурам. Платонов познакомился с ним три года назад в Гостином дворе. Разбитной веснушчатый парень помогал отцу, который держал там лавку и специализировался как раз по книжной части. Его сильными сторонами, помимо грамотности, были прекрасная память и редкая наблюдательность. Людей он оценивал с первого взгляда по мельчайшим черточкам, порой видимым ему одному, практически не ошибаясь.

А еще Василий охотно учился всему новому и хотел подняться выше того положения, которое, казалось, было уготовано ему при рождении. Григорий Денисович понял это, едва пообщавшись с ним, и заключил, что такой человек нужен ему. Переговоры с почтенным книготорговцем были недолгими, поскольку сопровождались денежной компенсацией из особого фонда министерства двора. Несколько дней спустя Василий приступил к новым обязанностям под непосредственным началом титулярного советника. Очень скоро в нем открылись и другие, весьма полезные для нанимателя способности…

–На удачу мы уповать не будем. Сделаем-ка лучше вот что, и не откладывая, – сказал Платонов.

Старший над его негласными агентами вмиг подобрался, как гончая. Распоряжения шефа он не записывал, запоминая от и до.

-Я теперь прокаженная…

Девушке был двадцать один год, но в ее карих глазах читалась безнадежность глубокой старухи. Двое суток, проведенных в одиночной камере, без свежего воздуха и солнечного света, добавили бледности лицу, и без того не носившему следов загара. Худенькая, одетая в скромное темно-серое платье с уже не очень чистым белым воротничком, сложив на коленях руки, она сидела на стуле с высокой прямой спинкой, прикрепленном к полу, напротив Григория Денисовича. За беседой в допросной комнате надзирал младший жандармский чин. Полковник Теплов, предварительно извинившись перед Платоновым, отбыл куда-то.

Светлана Ипатьева, судя по ее словам, была не причастна к революционной активности родного брата. В Петербург они переехали в позапрошлом году из Архангельска всей семьей – она, мать и Владимир, поступивший в университет, на юридический факультет. Средства на жизнь приносило наследство, которое осталось после смерти отца, потомственного промысловика из старинного поморского рода. Дать сыну высшее образование была мечта Семёна Ильича, и клятву на этот счет он взял со своей супруги, когда врачи вынесли ему финальный приговор. Владимир учился хорошо, хоть и не блестяще, подрабатывал переписыванием каких-то бумаг и репетиторством. Часто пропадал где-то в обществе столичных друзей.

–Вы кого-нибудь из них знаете? – поинтересовался Григорий Денисович.

–Меня спрашивали об этом господа из полиции, когда… – девушка запнулась.

–Когда у вас дома производили обыск после ареста брата?

–Да.

–Что вы им ответили?

Собеседница Платонова жалобно вздохнула.

–Я была страшно растеряна, и матери сделалась дурно… Сказала, что не знаю. А здесь Иван Анисимович повторил этот вопрос, и я припомнила, как однажды, с месяц назад, к нам забегал Володин приятель, тоже студент.

–Имя, фамилию помните?

–Алексей или Александр. Он как-то скомкано представился, без фамилии, – Ипатьева беспомощно пожала плечами.

–А как выглядел? Может, вы на что-то обратили внимание? – Григорий Денисович деликатно вел свою линию.

–Обычный человек. Темные волосы, бородка, усы… Но он постарше Володи, это видно по лицу. Одет бедновато… Постойте! – оживилась девушка. – Конечно, я тогда заметила, а потом забыла. У него нижняя губа рассечена посередине, давнишний такой шрам, белый.

–Ивану Анисимовичу рассказали о нем?

–Разумеется! Мне показалось, он не поверил.

Платонов перевел взгляд на приставленного к нему жандарма. Тот сохранял абсолютно равнодушный, полусонный вид.

–Вы откуда узнали, что приятель Владимира – студент?

–Он был в мундире.

–И к тому письму в кадке с пальмой вы не имеете никакого отношения?

На припухших глазах у Ипатьевой выступили слёзы.

–Даю самое честное слово… жизнью матушки клянусь, не имею! И не видела письма, пока в зале шум не начался и господин офицер не объявил, что прием прекращается.

Медленно идя вдоль чугунного парапета набережной в сторону Пантелеймоновского моста, Григорий Денисович вновь и вновь возвращался мыслями к разговору во внутренней тюрьме. На службе, о которой было не принято говорить вслух как детям, так и взрослым, он выслушивал признания разных людей. Слёз также успел повидать достаточно, искренних и фальшивых. Не они, а совсем другое не давало ему покоя в происшествии с загадочным конвертом.

–Мотив… Не вижу мотива, – еле слышно бормотал он, совершая регулярный вечерний променад.

К чему Ипатьевой, отправившейся просить за брата, было подкидывать анонимное послание, мягко выражаясь, деликатного свойства? Риск попасться перечеркивал даже умозрительный эффект от обращения к генералу Потапову. Или всё-таки кто-то принудил ее взять на себя опасную миссию, и перед ним (а прежде перед жандармами) разыграла спектакль отлично владеющая собой актриса, которая не испугалась легендарного Третьего отделения?

“Лично я уверен, что мы своими силами разобрались бы в этой сомнительной истории. Но воля Василия Андреевича для меня закон. По его убеждению, жандармский мундир не должен лишний раз мелькать вблизи от государя. Что ж, тогда присоединяйтесь. Готов по-товарищески помогать”. Эти слова Теплова, которые он произнес перед тем как попрощаться, Платонов тоже вертел в голове так и сяк. Да, князь Долгоруков имел собственную точку зрения на политический сыск и действовал с оглядкой на мнения свыше.

1854 год, май

-Полагаю, светлейший князь ошибается.

После такого ответа генерал-майор свиты его величества граф Николай Владимирович Адлерберг, сын министра императорского двора и уделов, посмотрел на дерзкого поручика с неподдельным интересом.

-Какими же источниками вы пользовались, когда составляли свою записку?

-Доступными каждому русскому офицеру, ваше превосходительство. Секретных сведений не имею.

Платонов прибыл в Крым в апреле с 6-м саперным батальоном, ранее квартировавшим в Бобруйске. Большую часть пополнения направили на строительство окружной дороги с Северной стороны Севастополя на Южную. Работы продвигались ни шатко, ни валко. Скалистый грунт поддавался туго, солнце палило немилосердно, и саперы, получавшие скудный паек, быстро выбивались из сил. В мае, как говорили, по велению самого императора солдатам добавили по фунту хлеба в день. Конечно, и этого было мало. Начальство, однако, не тревожилось: срочной потребности в новом пути для переброски войск оно не видело.

Записку на имя светлейшего князя Александра Сергеевича Меншикова, морского министра, генерал-адъютанта и адмирала, командующего сухопутными и морскими силами на полуострове, Григорий Денисович сочинил ночью после отбоя в лагере. Передал с надежным сослуживцем, вхожим в окружение небожителя, но ответа, хотя бы даже резко отрицательного, не удостоился. Повторную попытку он предпринял, случайно узнав, что в расположение батальона едет с инспекцией генерал Адлерберг. Текст записки восстановил по памяти и подал ее лично в руки высокому проверяющему.

-Вы предлагаете, не теряя времени, приступить с созданию сети тайных агентов из числа местного населения, уделив особое внимание побережью. Почему решили, что противник высадится именно в Крыму? – в голосе важного генерала с боевыми орденами не чувствовалось враждебности.

-Англичане и французы не станут держать целую армию без дела в Турции до следующей весны. Дунайский театр мало пригоден для большого наступления, к тому же силы у нас там собраны значительные. Высадка неприятеля под Одессой сохранит для нашего флота возможность действовать. Флот, а значит и Севастополь – главная заслуживающая внимания цель, – изложил свою аргументацию Платонов.

-По-вашему, такую высадку мы не сумеем предотвратить?