-Я исхожу из того, что нет. Слишком протяженная береговая линия и подавляющий перевес союзников на море не оставляют нам шансов. Какую-то часть территории мы неизбежно потеряем. Простая логика, ваше превосходительство.

В штабной палатке, где кроме них двоих не было ни души, воцарилась тишина. Не по летам серьезный, удивительно спокойный поручик произвел впечатление на генерал-майора и графа.

-Александр Сергеевич верит, что мы дотянем до осени, а там непогода сорвет любые планы неприятеля, – проговорил Адлерберг, будто взвешивая каждое слово.

-Можно верить, предварительно подготовившись, – ответил Платонов со всем возможным почтением.

Конечно, он рисковал, поставив на карту всё свое настоящее и будущее и услышав: “Вы предложили, вам и выполнять”. В июле, когда союзная армада поползла от Босфора к Варне, Григорий Денисович решил, что переоценил европейских стратегов, и те предпочли синицу в руках журавлю в небе. Он не удивился бы отмене разведывательной миссии, отправке обратно в батальон, даже разжалованию. Кто знает, как и перед кем отстаивал Николай Владимирович необходимость готовиться к худшему… Отмены не произошло, правоту Платонова подтвердил десант в Евпатории второго сентября.

После назначения младшего Адлерберга военным губернатором Симферополя и гражданским губернатором Таврической губернии Григорий Денисович перешел в прямое подчинение к нему. Но отсчет другой жизни он вел с того знойного майского дня посреди пыльного лагеря.

Глава вторая
О пользе бдительности

Вслед за невесть откуда налетевшим дождем, притом по-осеннему ледяным, опять выглянуло солнце. Содержавшийся в образцовом состоянии парк моментально принял нарядный вид, а крупные искрящиеся капли на листьях деревьев и кустарников стали казаться драгоценными камнями. Большой Екатерининский дворец, бело-голубой, с позолоченной лепниной на фасаде, высился слева как нечто сказочное и вызвал у Григория Денисовича ассоциацию с тортом от лучших петербургских кондитеров. Питавший тягу к сладкому, он сейчас с удовольствием отведал бы чего-то подобного, но ни чая, ни кофе, ни хотя бы символических закусок ему не предложили. Более того, общение с распорядителем здешних мест скорее напомнило употребление горьких пилюль.

Генерал от артиллерии Яков Васильевич Захаржевский прохладно отнесся к визиту Платонова. Видимо, ему показалось странным, что чиновник столь низкого ранга задает специфические вопросы, касающиеся безопасности государя. Сам он в течение фантастически долгих сорока пяти лет возглавлял дворцовые управления Царского Села, Ораниенбаума и Петергофа (кроме того, в 1828 году к предметам его ведения добавилась Гатчина). Яков Васильевич слыл рачительным, требовательным, но справедливым хозяином. Тут ничто не происходило без его ведома и никто не мог избежать его кары в случае упущения по службе.

Удостоенный за истекшее время всех мыслимых наград, всемилостивейших рескриптов и подарков от трех российских самодержцев, Захаржевский являл собой живой эталон верности и преданности престолу. Благодаря неустанным хлопотам и хозяйственной хватке генерала Царское Село, где располагалась главная летняя резиденция императора, превратилось из довеска к военному гарнизону в настоящий благоустроенный город. Якову Васильевичу как гражданскому губернатору подчинялась и городская полиция, что налагало на него дополнительные обязанности. Ими он, впрочем, никогда не манкировал.

Принимать нежданного посланца министра двора у себя в управлении ему было недосуг. Поэтому беседовали на ходу, шагая по парку. Захаржевский то и дело кидал по сторонам цепкие взгляды не по-старчески внимательных глаз, вероятно, подмечая одному ему видимые недостатки. Высоко расположенные брови придавали его лицу выражение удивления от того, как многие люди до сих пор не понимают преимуществ ясного и строгого воинского порядка перед суетливым обывательским мельтешением.

–Нет, ничего необычного у нас не происходит, милостивый государь, – ответил он совершенно безапелляционно.

Хранитель дворцов едва ли снизошел бы до отчета какому-то титулярному советнику, не предъяви тот личное письмо от Владимира Фёдоровича Адлерберга. Министру он не просто подчинялся, но и уважал его как товарища по оружию. Захаржевскому также довелось пройти через ад сражений, а в битве под Лейпцигом его настигло пушечное ядро с французской батареи. С тех пор правую ногу ниже колена ему заменял протез.

–Мне докладывают о любых подозрительных вещах. Так было заведено сразу, как только я вступил в должность, – продолжал генерал.

В подтексте отчетливо читалось, что Платонов тогда еще на свет не родился.

–Ваше превосходительство, а вопросов к новой дворцовой страже у вас случайно нет? – спросил Григорий Денисович.

Захаржевский издал звук, похожий на фырканье.

–Можете передать Владимиру Фёдоровичу, что эта реформа не кажется мне успешной. Я понимаю, что ради несения службы при августейших особах были отобраны лучшие из лучших, но для полноценной охраны их мало.

–Вы уверены?

–Целиком и полностью! Что такое двадцать один человек на весь Екатерининский дворец и прилегающий парк? Всё равно приходится привлекать унтер-офицеров и солдат из частей гарнизона. А знаете, сколько стражей оставили в Зимнем? Ровно девять!

–Да, знаю, – кротко подтвердил Платонов.

–Разве это правильно? Государь, пребывая в Царском, периодически ездит в Петербург. Но почти вся дворцовая стража, переведенная сюда на лето, безвылазно находится здесь же… Думаете, мне не приносили возмутительные листки, которые разбрасывают в столице?

Ноздри у Захаржевского раздувались, как у боевого коня. Разбрасывателей прокламаций он сам, подвернись такой шанс, потоптал бы копытами и порубил шашкой. Может, даже расстрелял бы из орудий. Эпидемия революционной агитации, действительно, еще в апреле накрыла град Петров. Генерал-губернатор князь Александр Аркадьевич Суворов, внук прославленного генералиссимуса, обещал положить ей конец, однако пока не преуспел…

–Тем не менее, я убедительно прошу вас сообщить мне о малейшем подозрении, если таковое появится, – сказал Григорий Денисович, смиренно наклонив голову. – Само собой разумеется, что содержание и сам факт нашего разговора должны остаться между нами.

–Об этом, милостивый государь, вы могли бы лишний раз не напоминать, – раздраженно отрезал Яков Васильевич. – Я – человек, многократно проверенный. Тайны хранить обучен.

Вынырнувший им наперерез из-за идеально подстриженных кустов рыжебородый мужик в фартуке поверх армяка застыл, как по команде, и отвесил генералу поясной поклон.

–Вольно! – бросил ему, очевидно, по привычке Яков Васильевич. – Окунев Никифор?

–Так точно, ваше превосходительство! – отрапортовал мужик, вытянув руки по швам.

С дисциплиной по владениях Захаржевского, кажется, не было проблем.

–Садовник из дворца. Каждого знаю по имени и в лицо, иначе нельзя, – заметил генерал с чувством собственного превосходства над штатскими. – Ступай, братец, работай дальше.

Григорий Денисович понимал: визит к Захаржевскому вряд ли мог принести какие-то существенные результаты, тем более сходу. Брюзжание брюзжанием, но старый генерал точно не стал бы утаивать что-то, на его взгляд, хоть мало-мальски важное. И представить Якова Васильевича в роли той самой высокопоставленной особы из подметного письма, могущей отомстить не назвавшему себя автору, был способен только человек с разнузданной фантазией.

К тому же Захаржевский чуть сгустил краски. Охрана летней загородной резиденции не ограничивалась созданной в декабре прошлого года дворцовой стражей. Снаружи и внутри здания службу несли казаки императорского конвоя, опытные и бесстрашные бойцы, которые также сопровождали монарха в поездках. Как предполагал Платонов, недовольство главного начальника над дворцовыми управлениями вызывала известного рода автономия новой единицы.

Городовые дворцовой стражи подчинялись, с одной стороны, министерству двора, с другой – приставу 1-й Адмиралтейской части Санкт-Петербурга. От первого они зависели в смысле материального обеспечения и снабжения, второй проверял несение ими службы. Подбором и утверждением кандидатов занимался лично князь Суворов, отдавая предпочтение околоточным надзирателям, унтерам и фельдфебелям вверенной ему столичной полиции.

Здесь и таился камень преткновения. Хотя слово “таился” давно уже было неуместным. Внук великого человека на дух не выносил Владимира Фёдоровича Адлерберга с семьей, о чем откровенно, а порой совсем эпатажно заявлял в различных салонах и гостиных. Подавая себя ревностным сторонником государя Александра Николаевича, он не упускал случая обругать “немецкое засилье” и его якобы олицетворение в виде Адлербергов.

У такого русско-монархического пыла, по мнению Григория Денисовича, имелось отдельное объяснение. В юности Суворов, чьим образованием занимались как иезуиты, так и профессора европейских университетов, состоял в тайном обществе, но на Сенатскую площадь в роковой день не вышел, после чего отделался кратковременным арестом и допросом. Император Николай Павлович повелел простить его ввиду отсутствия реальной вины, а более того – из уважения к памяти деда.

Смягчение нравов в первые годы нынешнего царствования дало Александру Аркадьевичу возможность проявить себя не только как выразителю патриотических воззрений. Требования отстранить Адлербергов от управления двором он совмещал с либеральными высказываниями – по его словам, “в духе нашего просвещенного века”. В общем, Суворов-внук был личностью сложной, и граф Владимир Фёдорович в узком кругу платил ему той же монетой…

Вагон дернулся и застыл у дебаркадера Царскосельского вокзала. Титулярный советник, вместо багажа имевший при себе один лишь складной зонт, без спешки выбрался на Загородный проспект. Перед отправлением поезда, около часа назад, он обратил внимание на невыразительного пассажира без чемодана или саквояжа, в сером пиджачном костюме и круглой шляпе. Небрежно поигрывая тростью, тот следовал за Платоновым еще по пути на посадку, затем сел, видимо, в соседний вагон, а теперь объявился снова.

–Довези-ка до угла Невского и Владимирского, – сказал Григорий Денисович свободному извозчику.

-Да-с, отпустил. Проявил, так сказать, снисхождение и гуманизм, – сообщил полковник Теплов, потирая руки, словно готовился с аппетитом откушать.

–Улики добыть не смогли?

–Увы. Почерк определенно не ее, вещественных доказательств никаких, в порочащих связях не созналась.

–Я вообще сомневаюсь, что это была Ипатьева, – Платонов рассеянно обозревал кирпичную громаду Инженерного замка⁶ за мостом.

Подышать воздухом ему предложил Иван Анисимович, по-свойски поведавший Григорию Денисовичу, что у него от массы служебных документов уже голова пухнет. Оба стояли на набережной, подставив лица свежему ветру с Невы.

–Не находите мотива?

–Убедительного не нахожу. Да и персона не та.

–О-о, про персону лучше не заикайтесь… Мы у себя в отделении кого только не привечали, – Теплов усмехнулся. – Нынче безумие какое-то: рвутся обличать и ниспровергать. Государь отменил крепостное состояние, даровал свободу⁷ – но нет, не та свобода, видите ли. Другая нужна народу! Всё наперед знают за народ, а сами представляют себе, какой он? Где, когда успели изучить? Студенты, журнальные писаки хотят государством править, рецепты всеобщего счастья предлагают. Возьмите хотя бы давешнего Ипатьева, агитатора. Второй курс университета, юнец. Учиться надо, человеком становиться, покойный родитель ему денег для этого скопил. Чёрта с два! Власть плоха, социальная республика понадобилась, равноправие. Откуда он людей наберет для своей республики, я вас спрашиваю?

–Республиканцев у нас маловато, вы правы, – сдержанно ответил Платонов на горячий монолог жандарма.