Моя вилка звякает о тарелку, когда я приподнимаю голову и встречаюсь с суровым взглядом его зеленых глаз – явным доказательством того, что я его дочь. Его гены точно участвовали в моем создании.

Через несколько недель мне исполнится восемнадцать, но я до сих пор ощущаю себя той маленькой семилетней девочкой, которая умоляла его остаться. Глупым ребенком, который изобразил его на своем первом рисунке в детском саду.

Генри Клиффорд – крепкий, хорошо сложенный мужчина для своих сорока с лишним лет. Темные каштановые волосы – еще одно мое наследство – зачесаны назад и подчеркивают высокий лоб и прямой аристократичный нос.

Отглаженный темно-синий костюм облегает его тело, словно вторая кожа. Я и не припомню, чтобы видела его в чем-то другом.

Когда я была маленькой, то всегда при виде него прыгала от радости до потолка.

Сейчас же он просто меня пугает.

Даже не знаю, когда он перестал быть отцом и превратился лишь в титул.

Виктория накрывает папину ладонь своей с той тошнотворно-сладкой улыбочкой, от которой способен развиться диабет.

– Все хорошо, дорогой. Она образумится.

Убейте меня.

– Доброе утро! – До моего носа долетает насыщенный вишневый аромат – духи тоже наверняка стоят целое состояние.

Николь целует в щеку свою мать и моего отца, а после плюхается слева от него.

Она в такой же, как у меня, школьной форме, но выглядит в ней куда элегантнее: отглаженная синяя юбка, рукава рубашки закатаны поверх пиджака КЭШ. Светлые волосы волнами, как будто каждая прядь была уложена по отдельности, спускаются до середины спины.

И, разумеется, Николь, в отличие от меня, ест не как животное. Она неторопливо отрезает каждый кусочек и жует, одновременно обсуждая со взрослыми предстоящие экзамены и школьные мероприятия.

Я с опущенной головой ковыряю в тарелке остатки чизкейка и ничего не ем.

Сказать, что я чувствую себя здесь чужой, – ничего не сказать. Внимание папы всегда приковано к Виктории и Николь, в то время как я незаметной остаюсь в стороне.

Грудь щемит от боли, но я стараюсь не замечать ее, когда папа одаривает Николь улыбкой. Мне он так больше не улыбается. Теперь я получаю от него только нахмуренные брови и неодобрительные взгляды.

– Может, тебе стоит позаниматься с Астрид математикой? – предлагает Виктория своим чрезмерно жизнерадостным голосом, а после обращается ко мне: – Уверена, Николь поможет тебе улучшить оценки.

Нет уж, спасибо, я лучше удавлюсь.

– Если бы ты из-за своего упрямства не отказывалась от репетитора, твоя успеваемость не была бы столь ужасной. – Нотки сильного неодобрения в голосе отца ранят меня как ножом по сердцу. – Почему ты не можешь быть как Николь?

– Почему бы тебе в таком случае не удочерить ее и не избавить нас всех от страданий? – Я не хочу говорить этого вслух, но слова вырываются сами собой.

Звон посуды и столовых приборов смолкает, и в столовой повисает тишина. Даже работники кухни замирают.

Мои уши горят от стыда и злости.

Может, отцу стоит уже перестать сравнивать меня со своей идеальной падчерицей.

Может, ему вообще стоило бросить меня одну после маминой смерти.

Тогда бы я, по крайней мере, не чувствовала себя чужой в кругу его семьи.

Я хватаю рюкзак и, пока папа не продолжил отчитывать меня, вскакиваю с места.

За спиной у меня слышится голос Виктории:

– Астрид уже ничто не исправит.

Смахивая слезы с глаз, направляюсь к выходу.

Мамочка, я так по тебе скучаю.

* * *

Я стою у входа в парк и жду, когда Дэн заедет за мной. В руке у меня альбом для набросков.

В столь ранний час здесь тренируются только бегуны. Мне нравится наблюдать за ними, смотреть, с каким упорством они идут к своей цели.

Ловить такие мгновения – моя страсть.

Во всяком случае, была.

Линии от угольного карандаша размазываются и сливаются в нечто непонятное. После несчастного случая легкая дрожь в руке так и не утихла. На протяжении двух с половиной месяцев я вообще ничего толком не могла нарисовать.

Как бы я ни старалась, у меня ничего не выходило.

Волшебство испарилось.

По словам доктора, никаких физических повреждений в руке нет, и явление это носит чисто психологический характер. Дрожь является показателем того, что я сопротивляюсь чему-то или испытываю сильный стресс. Моя травма влияет на мою способность творить.

Мне хотелось сказать ему, что никакой травмы нет. Что я найду и проучу сбившего меня козла, тогда все будет в полном порядке. Однако доктор Эдмондс уже и без того проводит со мной слишком много сеансов психоанализа.

Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы он посоветовал папе обратиться со мной в психиатрическую клинику.

Я со вздохом убираю альбом обратно в рюкзак.

После маминой смерти только рисование помогало мне оставаться в здравом уме. Лишившись и его, я потеряю еще одну частичку мамы.

Если так пойдет и дальше, от нее ничего не останется.

Автомобильный гудок вырывает меня из размышлений.

«Ауди» Николь останавливается прямо передо мной – ей совершенно плевать, что ее машина частично загораживает вход в парк.

Разумеется, Николь водит «Ауди». Папа подарил ей автомобиль летом, на восемнадцатый день рождения. В то самое лето, когда я восстанавливалась после несчастного случая.

Не сказать, что я обиделась.

Тем более после маминой гибели в аварии я совсем перестала садиться за руль.

– Я бы предложила тебя подвезти, но моя машина не для неудачников.

Ее подружка Хлоя, мажущая губы блеском, прыскает с пассажирского сиденья.

Ох, во имя викингов. Николь и ее стервозина – последние люди, с которых мне хотелось бы начинать свой день.

– Николь, тебе нечем заняться? – Я выгибаю бровь. – Конечно, кроме того, чтобы целовать зад моему отцу.

– Я лишь хотела сообщить тебе, что в кои-то веки ты права. Дяде и правда следует удочерить меня и полностью вычеркнуть тебя из нашей семьи. Мы все знаем, что, в отличие от меня, ты никогда не сможешь носить фамилию Клиффорд.

Я проглатываю обиду от того, насколько точны ее слова и как больно они, вопреки моим желаниям, ранят. Дело не в фамилии. А в том, что на моих глазах она собирается навсегда лишить меня отца.

– И тем не менее ты до сих пор Николь Адлер, – встречаюсь я с ее злобным взглядом. – Я что-то не вижу фамилии Клиффорд. А ты?

Она оскаливает зубы, но Хлоя толкает ее локтем.

– Скажи ей держаться подальше.

Видимо, решив отступить, Николь с отвращением окидывает меня взглядом – точно так же они делали с матерью в тот первый день, когда отец привел меня в «их» дом.

– Эй, Викинг, держись подальше от Кинга.

Я разглядываю черный лак на ногтях, притворно борясь с зевотой. Николь дала мне это прозвище из-за того, что я много смотрю сериал «Викинги», вот только эта шутка в ее адрес. Поскольку сериал в разы круче нее самой.

– Насколько я помню, он сам подошел ко мне.

– Как будто Кингу есть дело до убогих.

– О, прошу прощения. – Я насмешливо вскидываю бровь. – Напомни, пожалуйста, у кого из нас фамилия Клиффорд?

– Не приближайся к Кингу, иначе пожалеешь.

– Пожалеет о чем? – раздается голос Дэна, а затем он сам встает рядом со мной и обнимает за плечи.

Те, кто говорят, будто рыцарем в сияющих доспехах может быть только принц или возлюбленный, в корне неправы. Мой явился в образе лучшего друга.

Дэниел припарковал свою машину дальше по улице и специально вернулся сюда, чтобы поддержать меня перед этими хамками. Не потому, что я сама не справлюсь с Николь и ее шавкой, а потому, что Дэн знает, как сильно эти перепалки выматывают меня. Они плохо сказываются на моей невидимости.

Лицо Николь багровеет, взгляд мечется между мной и Дэниелом.

– Только тебя нам и не хватало. Друга-неудачника.

– Может, не будем наступать на те же грабли, Николь? – спрашивает Дэниел совсем иным тоном, без привычной беззаботности.

Она шумно – клянусь, даже мне слышно – сглатывает слюну. Странно. Николь ненавидит Дэниела так же сильно, как и меня, если не больше. На самом деле она считала его врагом еще до моего появления, а потому удивительно, что сейчас она не брызжет на него ядом, как обычно.

– Сволочь, – бормочет она себе под нос.

– Вытри вот здесь. – Дэн проводит большим пальцем по уголку рта.

Николь касается своих губ.

– Что там?

– Твое дерьмо. – Он разворачивает меня в сторону своей машины.

– Делай, что тебе велят, Викинг! – кричит она мне вслед.

Лучший способ заставить меня что-то делать – это попросить этого не делать.

Мне еще больше хочется приблизиться к Леви, лишь бы увидеть красное от натуги лицо Николь, однако даже это великолепное зрелище не стоит того.

Я ненавижу Леви Кинга и все, что он собой олицетворяет.

А уж после того маленького подарка, который я оставила на его машине вчера, он наверняка больше меня не побеспокоит.

Но мои предположения оказываются ошибочными, когда мы с Дэном приезжаем в школу и расходимся по классам.

Я открываю дверь мастерской, резко останавливаюсь на пороге и кричу.

Глава восьмая
Астрид

Не я начала эту войну, но буду сражаться насмерть.

Холсты измазаны черной краской.

Все до единого.

Мышцы тела сковывает напряжение. Я оглядываюсь по сторонам в поисках возможного злоумышленника. Его же здесь не может быть, правда?

КЭШ не из числа тех школ, куда может войти любой и учинить подобную выходку. Не говоря уже о том, что я единственная, кто сюда приходит в такую рань.

– Как на похоронах, да? – раздается зловещий голос прямо у меня за спиной.

Мой позвоночник резко выпрямляется.

Звук закрываемой со щелчком двери заполняет комнату и сжимает мне горло.

Я разворачиваюсь и встречаюсь с гипнотическими серо-голубыми глазами.

Леви Кинг.

Просто кульминация этого эпичного утра.

– Твоих рук дело? – Я указываю на холсты.

– Кто знает. – Его губы изгибаются в легкой усмешке.

Весь его облик излучает безразличие. Полнейшее наплевательское отношение к окружающему миру. Растрепанные волосы отражают бунтарский дух и при этом подчеркивают вид супермодели. На нем нет форменного галстука, а манжеты рубашки закатаны поверх рукавов пиджака.

Как человек с такой великолепной внешностью может являться воплощением дьявола?

Я продвигаюсь к выходу из мастерской.

– Я расскажу все директору.

– Обязательно, принцесса. А заодно расскажи ему, как ты расписала лобовое стекло моей машины.

Я резко останавливаюсь и складываю руки на груди.

– Не знаю, о чем ты говоришь.

Он отталкивается от двери и словно увеличивается в размерах. Становится широким, крупным…

Грозным. Пугающим.

Веселье разом слетает с его лица, как будто все ухмылки и беззаботность мне только привиделись.

То, как он владеет эмоциями, ужасает: что показать, а что спрятать, когда притаиться, а когда напасть.

Что-то неизведанное светится в глубине его глаз, отчего те приобретают совсем иной оттенок синевы.

Смертельной.

В такой синеве обычно водятся акулы.

Я не двигаюсь с места, всем видом показывая, что не боюсь его. Однако тело изо всех сил призывает меня бежать.

Игры с Леви Кингом опасны.

Еще один год.

Если мне удастся избежать проблем, мирно и спокойно отучиться этот год, все закончится.

Любой конфликт лишит меня невидимости.

Вопреки своей гордости я делаю шаг назад, в то время как он упорно наступает на меня. Воздух потрескивает от напряжения, все внутренности сжимаются. Каждый его шаг вперед вторит удару моего сердца о грудную клетку. Я чувствую себя маленьким глупым олененком, отбившимся от стада и попавшим в лапы голодного безжалостного хищника.