– Ты просто до сих пор не знала лучшей доли. Тангарийские негры тоже не верят, что за морем жизнь может быть приятней, чем в их хибарах. Но теперь-то ты попробовала на вкус настоящую жизнь. Настоящую свободу – от заработков, от страшных пиратов и злых таможенников. Мне интересно, что ты думаешь? О нас, о цвете нации.

– Я думаю, – Агния с трудом сдерживалась от смеха, – и всё никак не догадываюсь, как ты, Тайрон, с таким легкомыслием собираешься защищать Содружество в морском бою?

– О, так же, как и жил! – Насмешка в глазах Крисспа словно вторила кадетке. – С блеском!

– С блеском?

Первый ка-тет закончился, и танцующие замерли, переводя дыхание.

– Именно с ним. Старший помощник разработает план схватки, боцманы сорганизуют матросов, матросы потопят противника. А я, капитан, буду стоять на мостике в горделивой позе, в сверкающем мундире, и смотреть, как мои орудийные башни в упор разносят на клочки вражеский мостик. Ну а затем мы вернёмся в Нью-Карр-Хаген с парадом, и я сойду на Набережную Революции под гром аплодисментов. Ведь чествовать и вручать лавры будут мне – капитану-триумфатору! А потом уволюсь из флота и попробую что-нибудь ещё.

– Мостик в упор не берётся даже главным калибром. Тут уж скорей по подпоркам надо… – поправила Агния, но оркестр заиграл второй ка-тет, и Криссп ускользнул в водоворот платьев к новой партнёрше, а его место занял Дасхан.

К четвёртому ка-тету Агнии надоело плясать, и она выбралась из толпы к прочим гостям, по тем или иным причинам избегавшим танца. Прислуга уже успела расставить вдоль стен стулья для «уставших» и пристально следила за их количеством. Какой-то лакей – совсем мальчик лет двенадцати – предложил ей поднос с несколькими бутылками. Заметив, что у мальчишки дрожат колени, Агния припомнила свой капитанский голос и приказала ему идти отдыхать. Мальчик чуть не присел от внезапного капитанского голоса и побежал поскорей исполнять приказание.

– Благородно. Но не сработает. У него помимо вас своё начальство.

Стул справа уже занял Грегор. На Агнию Августейший не смотрел, взгляд его был недвижно устремлён в замок пальцев.

– Похоже, вы ни одного ка-тета не танцевали, – обнажила зубы в улыбке Агния. Спина её изогнулась, как на экзамене перед директором.

– Похоже, вам пора закругляться, – ответил Грегор.

Агния возмутилась.

– Это приказ?

Старший из Крисспов мрачно усмехнулся.

– Разве могу я приказывать в доме своего брата его гостям? Это совет. Вы и сейчас весьма взволнованы, а если выпьете ещё больше, можете окончательно забыться. Ваши моряцкие попойки отличаются от великосветских банкетов, я полагаю.

– По-вашему, я пьяна?

Агния встала и покачнулась. Грегор зевнул, демонстрируя нежелание возобновлять ссору.

А кадетка вдруг припомнила, как они с Грэхемом под Новый год отплясывали под руку на столе, и вздохнула.

– Впрочем… может, вы и правы.

Она стала осторожно обходить танцующих вдоль стен, но на полпути вспомнила о Лиссе и вернулась к Августейшему.

– Послушайте, Ваша Светлость, можно попросить об услуге? Видите вон ту девушку? Если она станет искать меня, скажите, что у меня заболела голова и я вернулась в наш флигель. Вы ведь всё равно, наверное, с ночёвкой у Тайрона.

Грегор пожал плечами.

– Почему нет? Можете на меня рассчитывать.

На парадной лестнице шеренги лакеев продолжали своё бессмысленное стояние. Поначалу, приметив новые лица, Агния обрадовалась, что бедняг наконец сменили. Но к последним ступеням догадалась. Теперь здесь стояли те, кто изначально обслуживал их за столами. Прислуга «отдыхала». Агнии стало тоскливо, и она поспешила покинуть дворец.

Над косой царил третий час ночи. Дождь с позолоченных гор давно закончился, трава уже успела подсохнуть. Зато усилился ветер. Морской, солёный и холодный, он налетал с востока редкими, но пробирающими порывами.

У ограды второго сектора внимание кадетки привлекла невысокая тень. Будто кто-то ползал на четвереньках в кустах под самой решёткой. Агния нахмурилась. Неужели один из кадетов всё-таки исхитрился надраться до скотского состояния и теперь не может даже доползти до дома? Тогда ему нужно помочь или позвать на помощь. Морячка сошла с мощёной тропы и заглянула за куст.

Старик мыл ограду. Встав на четвереньки, пыхтя, он тщательно натирал прутья решётки. Закончив чистить нижнюю половину прута, уборщик с трудом поднялся и шумно вздохнул, выгибая спину. Громко скрипнул позвоночник, и Агния живо представила себе, как сморщилось широкое, угрюмое лицо Джона Кнехтина.

Сам Джон тем временем повернулся выжать грязь из тряпки в латунное ведро и замер. Тяжёлые надбровные дуги сомкнулись ещё сильнее, а взгляд рассеяно и бессмысленно уставился кадетке прямо в лицо. Паутина белых пятен, перекрывавших зрачки, выдавала ползучую амнезию на средней или поздней стадии.

Агния покачала головой.

– Ох, батюшка Кнехтин. Неужели они послали вас чистить на ночь глядя?

– Я… э… ну…

Уборщик в растерянности и даже некоторой тревоге отступил на шаг.

Агния поторопилась выйти из-за куста.

– Я Агния. Помните меня? Ваша хорошая подруга. Мы с вами вот уже три года часто общаемся. Помните? Вы мне книги в библиотеке советуете, а я вам лекарства в городе покупаю. Недавно на днях одеяла тёплые вам заносила в каморку. Помните одеяла?

– А… да. Помню. Одеяла помню. Агния. – Джон провёл ладонью по лысине, желая приподнять шляпу, которой не было. – Ночь добрая, юная леди. А я что, забыл вас? Я же вот помню всё.

– Подзабыли чуток, зато быстро вспомнили!

– Э…

– Батюшка Кнехтин, чего это вас директорат ночью заставляет работать? Не по распорядку же.

– А… тьфу, оказия глупая. – Джон нахмурился и повернул голову вбок, желая сплюнуть «за борт», но вовремя спохватился. – Попался Кандерусу на лестнице, он и отправил меня к калитке. «У нас, – говорит, – горланы всю западную ограду загадили, а в первом секторе – почтенные гости из столицы. Так что, сбегай-ка ты, старина Джон, – говорит, – отмой на две-три сажени вбок, чтоб с тропинки видно не было, а остальное завтра уж дочистишь». Ну я и пошёл. Приказ есть приказ, ежели начальство говорит…

– Знаете, что я думаю, батюшка, – перебила Агния поток тихих мыслей. – Вам для спины вредно постоянно сгибаться – разгибаться. Давайте разделим ограду! Я возьму нижнюю половину, а вы – верхнюю. Заодно и управимся вдвое быстрее. У вас как раз тряпок несколько, и вёдер тоже.

И, не тратя зря времени, Агния решительно опустилась на колени и потянулась к вёдрам. Старый отставной адмирал ещё больше насупился.

– Право же, Агния, вам это не стоит. Вам это будет некрасиво и… не по чину. Не женское это дело – заборы мыть.

– А как же горничные?

– Так то девки дворовые, а вы – леди. Вон и платье в земле испачкаете.

– Чепуха. У хозяйки ещё четыре чистых платья есть.

Кнехтин сдался и лишь осуждающе покачал головой. Адмирал был невысок ростом, на голову ниже Агнии. В теле его, раньше коренастом и крепком, теперь царила лишь усталость и немощь. Даже некогда пышные седые усы безжизненно повисли.

– Чудная вы женщина, Агния, ох чудная. Бегаете туда-сюда, суетитесь. Кораблём командовать хотите.

– И буду.

– Э… Это ведь как пойдёт, мисс, это ведь как пойдёт. Море – суровая земля. Бабам – то есть, простите, женщинам – в море не место. Женщины – они ведь какие? Они существа нежные, чувствительные. Женщина палец уколет швейной иглой или цветок понюхает неприятный – и всё. Плач, слёзы, в обморок падает. Куда уж ей в открытое море выходить?

Агния слушала размышления старика молча и лишь улыбалась.

– Батюшка, вы точно не хотите сходить с тем письмом на телеграфную станцию в Срейтс-Стетеме? У меня одной от вашего имени не принимают, требуют личного присутствия.

– Ась? Чего? С каким это таким письмом?

Минуты две потребовалось Агнии, чтобы напомнить адмиралу о прошении к Адмиралтейству, которое она составила, опасаясь, что после её отъезда приглядывать за обедневшим стариком станет совсем некому.

Вспомнив, о чём идёт речь, адмирал ожидаемо посуровел. Лысая голова его вздёрнулась кверху, и в голосе даже зазвучали остатки былой властности.

– Подачки у этих кабинетных крыс выпрашивать? Мне, боевому адмиралу? И не проси! Никаких таких прошений они там от меня не увидят! Меня дед с детства воспитывал: человек в любой ситуации может поставить себя с достоинством. Честь, она изнутри исходит, а не снаружи. Наш офицерский девиз знаешь? «Долг, честь, судьба!» И поверь, честь в нём не на последнем месте. А дорогие мундиры да награды правительственные любой прохвост на себя нацепить сможет.

– Неужели вы, как боевой адмирал, не заслуживаете лучшей доли? – сделала ещё одну попытку Агния.

Не помогло.

– А чем моя доля плоха? Полы драить? Так мы в походах целые линкоры драили.

– Но то матросы…

– А и что, что матросы? Чем участь матросская позорна? Матрос – он на корабле главный двигатель. Он и орудие зарядит, и из орудия выстрелит, и течь своим телом заткнёт, если нужно. Без матроса ведь как без рук. А офицеры иные никак понимать этого не хотят. От них только и услышишь «матросня», да «матросня». Всегда я таким любителям повозить матроса лицом по палубе, да и из матросов бузотёрам всяким, начинавшим на офицерство бочку катить, говорил: «Вы идиоты! Вы на одном корабле сидите, и если что пойдёт не так, все экипажем на дно отправитесь, ни один не спасётся! Вам уж тогда быстрее себя любимого за глотку схватить и своими руками…» – Он, как всегда, вспомнился и покраснел. – А впрочем, это не для женского слуха разговоры, и не вправе я о таком говорить в вашем присутствии, юная леди.

Агния не настаивала. Больной адмирал в последний год совсем сдал. Мысль его текла неровно, сознание угасало. Даже Корнелиус Нортон, ранее лично приглядывавший за состоянием уборщика, махнул на него рукой и, видимо, смирился с неизбежной скорой кончиной Кнехтина.

Агния не смирилась. Она продолжила покупать таблетки от боли в спине из своих накоплений и таскала старику в каморку уголь для растопки печи, когда Джон не видел. Она даже потратила часть тетрадей для записи разнообразных историй из жизни, которые Кнехтин ещё помнил. Хоть в Адмиралтействе наверняка лежало досье, ей хотелось быть уверенной, что после флотоводца о нём останется память, пусть даже лишь в её голове.

Самому Джону тем временем удалось извлечь какой-то эпизод из тумана памяти, и он хрипло засмеялся.

– Был у нас такой архадмирал – Виктор Рожерро. Крохотный такой, нервный: когда злился, начинал по каюте носиться туда-сюда, руками размахивать. Всё бредил морскими манёврами. Мечтал какой-нибудь финт хитрый выдумать, чтобы при каждом сражении всех врагов ловко вокруг пальца обводить, а самому умнейшим выходить. А как серьёзное дело началось, так и сел в лужу! Знаешь эту историю?

– Нет, не знаю. Расскажите, – попросила Агния, хотя слышала рассказ о битве под Хассинопой трижды.