Эх, отцовские письма – и на правдивость проверять! Самой совестно. Но не сейчас об этом грустить. И скромный почти пир, на который она сама выложила медяк, по сравнению с любым застольем дома был смешон. Но тут было легко и весело, и сидели вокруг не разодетые отцовские гости, а ровесники, у некоторых и медяки водились через раз. Все искренне смеялись, галдели, шутили, Вертила препирался со Стояном и сумел как-то уколоть всех понемногу, кроме Забавы. Её, как обычно, и видели и не видели. Помнили и знали, без нужды не обращались. Это её оберег такой. Чудное заклятье, такое ещё попробуй сотвори…

А скатерти-то у них дома только браные, посуда на столах резная, с янтарём и цветными камушками, и серебряная, и из белой звонкой глины, ярко расписанная – такая посуда ценой чуть дешевле серебра…

Неважно. Ведь можно просто сидеть тут и пить вкусный, пряный, сладкий сбитень! И крендель с орехами был не хуже тех, что готовили дома.

– Вот куда Данко подевался, а, Забава? – повернулась к ней Милавка, – Как считаешь, станет он голосилку спрашивать?

– Сказал же, что станет? – Забава удивилась вопросу.

Милавка посмотрела на неё пристально.

– Ну да. Мне без него грустно будет. А тебе?

– Мне? Без Данко? – Забава даже засмеялась. – Такого скучного ещё поискать!

Неправда. Будет, пожалуй, ей скучно без Данко. Она к нему успела привыкнуть. Он умудрялся слишком часто маячить перед глазами, и обращался так, будто и видел её, и слышал. Но он со всеми так, и это было, чего уж там, приятно. Четыре года в её мудрёном обереге – да кому угодно надоест…

– Да, он тебе не Вертила, – охотно согласилась подруга. – Вот этот кого хочешь достанет, не заскучаешь. Как овод…

– Он не нарочно, – сказала Забава.

Недоброе в людях она тоже различала, и без волхования даже – такая у неё была способность. Точно знала, что злых и завистливых за столом не было. А что Вертила на язык не сдержан – ну и ладно. У всех тут привычки разные.

– Скажешь тоже, не нарочно, – фыркнула Милавка. – Овод и есть.

А Забава, наверное, и по Вертиле соскучится, не говоря уже про Милавку с Яршей.

– А за меня батюшка академии заплатил, не нужна мне голосилка, – заговорил Стоян. – Я купеческий сын. Буду с братьями товар возить. Жену возьму осенью! Приезжайте на свадьбу ко мне в Ульск, в торговой слободке двор Братилы Одноглазого любой укажет, да и сами мимо не проедете!

– И ведунский пояс тебе не нужен? – удивилась Милавка. – Ведь не дадут, если не отслужишь. Зачем тогда учился?

– Как зачем? Мне умения нужны, что толку от пояса! Я купец!

И начали все рассуждать, сильно ли нужен тот пояс, и важнее ли он ведунских умений. Забава заслушалась и появление Данко пропустила. Случайно заметила, что он уже пришёл и стоит у дверей, и на неё, на Забаву, смотрит. Тут и Ярша увидел его, рукой махнул. Кто-то подвинулся, и как-то само собой оказалось свободное место рядом с Забавой.

Данко подошёл и сел. Взял поданную чашу со сбитнем, поспешил отхлебнуть. Сбитень был густой, терпкий, сильно медовый – вкусный.

– Так куда тебе ехать, Дан? – опять любопытный Вертила спросил. – Точно в Вышеград, я слыхал? Смотри, при князе и до боярина выслужишься. Некоторым везёт, сказывают…

– У меня лучшее место. Не Вышеград, – Данко широко улыбнулся и дальше признаваться не стал.

– Какое ещё лучшее? Не темни!

– Как жаль, незадача, – посочувствовал Стоян. – Если не тебе к князю, то кому ещё?

– И куда же тебя заслали-то, сапожных дел мастер? – опять принялся приставать Вертила.

– Много узнаешь – состаришься, – отмахнулся Данко.

– Да чего ты… – тот обиделся. – Тоже мне великая тайна. Я вот еду в Вышеград! На княжий двор!

– Значит, станешь боярином, – заметил кто-то за столом.

– А и стану! – не стал возражать Вертила.

Многие засмеялись, шутки посыпались, уже в сторону Вертилы, а не Данко.

Тогда-то все и началось. Сначала они услышали шум со двора – будто подъехали к трактиру несколько конных возков сразу, и верховые с ними. Шум и гвалт поднялся, слуги забегали. Столы сдвинули, скатерть свежую постелили.

– Кто явился? – Данко поймал за рукав бегущего мимо служку.

– Даян Ветрянович, боярин из Хворостеня, – бросил тот и умчался.

Данко сразу и вспомнил, что летучие корабли якобы в Хворостене строят …

Дверь скоро распахнулась, и в зал вошёл писаный красавец, молодой, по виду важный, именно что боярин. Не то что всем хорош, а безмерно лучше всех – и статью, и лицом, и кафтан его синий парчовый сиял золотом. И пояс дорогой, в несколько ремней с бляхами, и меч в драгоценных ножнах на поясе, самоцветами осыпанный. Все в зале затихли и рты раскрыли, от восторга и удивления. А за боярином вошли оружные кмети*, одетые не так ярко, но тоже было на что взглянуть. Ножны у кметей и у самого боярина были, как положено, шнурками перевязаны – в знак того, что обнажать оружия в городе эти люди не намерены. Но такие молодцы и без мечей кого хочешь одолеют.

Трактирные служки дружно боярину поклонились. Все гости, кто сидел, стали подниматься на ноги и тоже кланяться – но эти нестройно, вразнобой, кто во что горазд. И молодые ведуны, вчерашние слушники, поклонились. И Забава – тоже. И Данко – но этот вдруг зло процедил что-то сквозь зубы и быстро выпрямился. Вряд ли, конечно, это заметили, всем было не до Данко. Молодая дочь трактирщика вынесла боярину чашу с мёдом, он тут же взял и выпил, и поцеловал девицу в щёку. Трактирщица подала ему каравай хлеба и солонку с солью – взял подношение и передал кметям. Он с нетерпением на лице выслушивал приветственные речи и заверения, что здесь ему достанут всё лучшее и облака с неба…

Забава на красавца с недоумением смотрела. Что это такое? Явилось ясно солнышко нежданно-негаданно! Забаву показным богатством, шелками-бархатами и прочим блеском было не смутить, дома этого навидалась. Но тут… непонятно.

Боярин был настолько, даже нарочито хорош, что такого по-настоящему и быть не могло. И стало тревожно, захотелось убежать, умчаться, как заяц от лисицы.

– Вот так павлин, – шепнул ей Данко с усмешкой, и она улыбнулась в ответ.

– Не смотри, – добавил он зачем-то и за своё плечо её задвинул.

Павлинов они навидались, здесь же, в Угорске, по двору у княжьего наместника гуляли – красивые птицы, но не умнее простых кур. А вот что Данко увидел? Почему ей не смотреть?..

Собственно, Данко этого сам пока не понял. Скорее почувствовал что-то. А боярин остановился, окинул взглядом зал и громко приказал:

– Мне и моим людям на стол подавайте, жаркое всякое, что только найдется! Блинов, расстегаев, рыбы, икры – всего побольше! А всем, кто тут, лучшего меду! Бочонок выставляйте, пока не осушим, никто не уйдёт! – и он засмеялся. – Поднимем чаши на нашу удачу и радость!

Надо сказать, предложение никого не удивило, напротив – всем понравилось. Слушникам хмельное все годы учёбы запрещалось, но тут угощают, да настойчиво, и учёба позади – никто отказываться не собирался.

Боярин ещё раз всех оглядел и остановил взгляд на Забаве, которая за спиной Данко стоять не стала – зачем, ей же посмотреть хотелось на диво дивное. А желание убегать уже прошло. Боярин заулыбался:

– Ах красавица, таких давно не видал! – обратился он к Забаве. – Садись-ка со мной рядом! Буду сам тебя угощать, одарю чем пожелаешь, и всё за поцелуй! Хочешь перстень с лалом*, хочешь платок шелковый? – у самого глаза заблестели, как будто уже хлебнул крепкого мёду.

Именно её, Забаву, он выцепил взглядом, хотя и кроме неё были в зале девицы. Боярышня даже растерялась, потому что такого не ожидала, не сразу нашлась:

– Нет, боярин, я с тобой не сяду. Невместно мне.

– Было бы невместно, ты бы сюда не пришла, – нахмурился боярин. – Ну? Не гневи меня…

Милавка взволнованно вцепилась в руку Ярше. Данко повернулся так, чтобы совсем закрыть собой Забаву, и сказал:

– Ей нельзя к тебе за стол, боярин. Я не позволю, она моя невеста.

– А ты врешь. Ничья она невеста! – боярин пуще нахмурился, ноздри раздул. – Я-то вижу! Отойди, пока добром прошу…

– Сказано – нет! – Данко запоздало, но явственно ощутил вкус мяты на языке.

Так он всегда чувствовал творимое рядом чужое волхование. Этот боярин?.. Именно, то ли сам боярин колдун, то ли колдун за его спиной стоит.

Людей в зале хватало, чтобы боярин, хоть кто бы он ни был, поостерегся вести себя так нагло – среди бела дня в городе, где живут по законам. Добавить к этому, что парни за столом – ведуны, волховскую силу разную, но имели, а воспротивиться никто и не подумал, все попали под эту мятную «волну». Сильный он, боярин, или кто там с ним…

Боярин медленно приближался к Данко:

– А ты мне помешай. Не позволь мне, сосунок недорослый, – он смотрел свысока, хотя и правда ростом был повыше Данко и в плечах шире.

Данко, однако, волю не потерял, всё осталось при нём. И он подумал – а ведь боярин Забаву сразу рассмотрел, не отвёл ему глаза оберег. Что это значит? В чем ошибается волхва?

Боярин руку к Забаве протянул, Данко опять шагнул и девушку заслонил, отталкивая боярина:

– Нет, боярин. Мы уйдём, позволь…

– Уходи сам, убирайся пока цел, – красавец дернулся опять к Забаве, собираясь не заметить Данко.

Тогда тот, не раздумывая уже, крепко двинул кулаком по нахальной роже. И тут же боярские кмети на Данко накинулись. Забава пронзительно завизжала и бросила заклинание. Остальные слушники тоже очнулись, и принялись отбиваться от чужих кметей, кто кулаками, кто всем, что в руки попадалось…

Трактирщик тоже, на счастье, опомнился и сумел кликнуть городскую стражу. Трактир выстоял, и даже погрома не случилось особого, да и не пострадал никто – не считать же синяки и ссадины чем-то серьёзным. Парней-слушников зачинщиками сочли, намяли им бока и отвели в стражницу*. Боярин куда-то поспешно отбыл вместе со своим «войском». Девиц не тронули. Забава оттащила плачущую Милавку в сторону, попросила:

– Беги в академию. Расскажи Военеговне, что случилось, поняла? А мне надо с нянькой скорее поговорить!

– Да как же, зачем они так, что ли ума лишились? – рыдала Милавка.

– Что ты говоришь? – Забава обняла крепко подругу. – Ты не поняла, да? Волшба против нас творилась, ребята не виноваты. Это боярин всё!

Она скорее догадывалась, чем поняла наверняка, но других объяснений в голову не приходило.

– Забавушка, да ты что? – ахнула Милавка. – Данко первый в драку полез, все же видели! Как я Военеговне стану врать, ты чего? А боярин к тебе с уважением и с лаской…

Похоже, что подруга, находясь в паре шагов, видела и поняла не то, что Забава и Данко, и это странно было, это пугало.

– Пойдёмте в стражницу, может, их выкупить нужно? – Нейка всхлипывала тоже. – И повиниться им надо. Нельзя врать волхве, паршой покроемся, как будто не знаете…

– Милавка, родная, не так! – Забава в досаде потрясла подругу за плечи. – Очнись, прошу! Ступай, перескажи Военеговне мои слова, что была злая волшба против нас. На меня сошлись! Поняла? Иди, ну вразуми же тебя Макошь!

Милавка и Нейка Забаве не поверили, судя по тому, какие взгляды они на неё бросали, но послушались и побежали в академию. А Забава помчалась в домой, в их жилой терем.

Терема для слушников в Угорской академии располагались наособицу, и довольно далеко, с другой стороны торговой площади за своим высоким забором. И были правила, для всех обязательные. Жили слушники в небольших горницах по двое или по трое, нянек им не полагалось, но дозволялось – если родители того хотели и академии приплачивали. Знатные семьи, отправляя дочек учиться, так и поступали. Вот и с Забавой была нянька, Молевна, одарённая ведунья – другую бы с боярышней в такое место не послали. К ней Забава и кинулась, помощи просить – хоть понять надо было, что случилось-то…