– Разница в том, что сейчас у тебя есть право говорить “нет”, – сказала она серьёзно. – Тогда – не было. Я не собираюсь снова превращать тебя в лабораторный стенд. Я не собираюсь повторять то, за что мы так дорого заплатили. Но… – она вздохнула, – мне нужен кто-то, кто чувствует сеть телом. Ни один прибор не даст мне того, что даст твоя кожа. Ни один сканер не скажет мне, где сигнал идёт не по картам, а по… – она поискала слово, – по памяти.

Он молчал. Слова об «индикаторе» звучали одновременно заманчиво и отвратительно. Часть его – та, что никогда не смирилась с ролью “инвалида после техногенной аварии”, – поднимала голову: ещё один шанс быть полезным, не просто выжившим артефактом. Другая часть – уставшая, ожёсточённая – шипела: тебя снова хотят включить в чужую схему.

– Что именно ты хочешь? – спросил он наконец. – Конкретно. Без общих формулировок.

Лея кивнула, будто этого и ждала.

– Во-первых, – начала она, – я хочу проверить, реагирует ли твой узор на те же самые “магистрали”, которые мы видим в мозгах носителей. Не в смысле вскрытия, – она криво усмехнулась, – а в смысле простого сопоставления. Я покажу тебе ряд изображений, ты скажешь, где ощущаешь отклик. Даже если это будет… просто ощущение.

Он вспомнил, как стоял рядом с Нией, как его кожа отзывалась на вспышки света под её кожей. Как дрогнул узор, когда он держал за руку женщину с ребёнком. Его тело давно живёт в этой роли, подумал он. Это не новая функция – просто забытая.

– Во-вторых, – продолжила Лея, – я хочу провести несколько маршрутов с тобой – по городу. В те районы, где особенно концентрируются носители и их приступы. Нет, – подняла она руку, предугадывая его реакцию, – я не поведу тебя в лаборатории и не подключу к кабелям. Я хочу, чтобы ты прошёл через эти “узлы” как человек. И рассказал мне, где город “шумит” иначе. Где он… тянет.

Он усмехнулся. Горько.

– То есть ты хочешь использовать моё проклятие как компас.

– Как инструмент навигации, – поправила она. – И да, я понимаю, как это звучит. Но лучше ты – сознательно – чем люди, которых сеть уже выбрала без их согласия.

Она говорила равномерно, без нажима, но каждая фраза ложилась тяжёлым слоем на его сомнения. Перед глазами вспыхнули образы: галерея, чужие лица, чужие детства, линии в мозгу, повторяющие карту города. И где-то рядом – Ния, с её светящимися нервами и диктофоном, записывающим шёпот улиц.

– И в-третьих, – добавила Лея тише, – мне нужен рядом кто-то, кто сможет сказать “стоп”, если я зайду слишком далеко. Потому что, если честно, – она посмотрела в сторону на секунду, – когда ты каждый день смотришь в мозг города через головы людей, очень легко перестать видеть границы. А ты… – она снова взглянула ему в глаза, – умеешь их чувствовать. И ненавидишь, когда их переступают.

Это было неожиданно честно. И именно от этой честности стало хуже.

Он опустил взгляд на свои руки. Ладони. Шрамы на пальцах. Тонкие ветви узора, едва заметно проступающие в местах, где кожа тоньше. Когда-то эти линии светились. Теперь – были тихими. Но они никуда не делись.

Он хотел оставить всё позади. Это желание было не капризом, а инстинктом выжившего: выжечь мосты, засыпать коридоры, разобрать по кирпичу ту линию, которая соединяла его с сетью. Он выстроил свою жизнь на окраине так, чтобы город был фоном, а не партнёром. Ходил по другим улицам, избегал мест, где чувствовал под кожей дрожь.

И вот теперь – Лея ставит перед ним на стол его прошлое, только в другом масштабе. Мозг вместо карты. Люди вместо протоколов. Вопрос тот же: готов ли ты снова дать себя в аренду чему-то, что масштабом больше тебя?

Он молчал слишком долго, чтобы это было незаметно. Лея не подгоняла. Смотрела. Ожидала. Не как начальник, не как учёный, а как человек, у которого слишком мало ресурсов и слишком много ответственности.

– Я не буду твоим героем, – сказал он наконец. Голос прозвучал хрипло. – Не жди от меня чудес. И не рассчитывай, что я выдержу всё.

– Я и не рассчитываю, – ответила Лея. – Если честно, я больше боюсь, что ты попытаешься выдержать больше, чем нужно. Потому что ты так устроен.

Он фыркнул. Справедливо.

– Я согласен… – он сделал паузу, – на первое. На изображения. На тест. На то, чтобы понять, вообще ещё есть ли во мне что-то, что чувствует сеть. – Его пальцы непроизвольно коснулись груди. – А дальше… дальше посмотрим.

Лея медленно кивнула. Не победно – уважительно.

– Этого достаточно, – сказала она. – Для начала. Если окажется, что ты больше не резонируешь – честно признаем и отпустим. Если нет… – она пожала плечами, – будем думать, как использовать это так, чтобы в этот раз ты был не объектом, а участником.

Он хотел сказать: «Сеть не отпустит». Но удержался. Это и так было понятно обоим. Эта фраза не нуждалась в произнесении.

– Когда начнём? – спросил он.

– Хоть сейчас, – сказала Лея. – Но я дам тебе час. Пройтись по центру, собраться. Ты все ещё человек, а не прибор.

– Спасибо за напоминание, – хмыкнул Рэй.

Он поднялся, чувствуя, как под одеждой узор чуть теплеет – не от сканеров, не от имплантов. От внутреннего напряжения. От того, что, сколько бы он ни убегал, город всё равно нашёл дорогу к нему – через чужие головы, через Леины карты, через этих людей, в которых светились не их собственные воспоминания.

Он вышел из кабинета, оставляя Лею среди голограмм и отчётов, среди требования спонсоров и собственных страхов. В коридоре воздух был всё тот же – стерильный, сладкий, густой. Но теперь в нём добавился новый оттенок – предвкушения. Не радостного. Тяжёлого. Как перед тем, как снова войти в воду, в которой ты однажды уже почти утонул.

Он провёл ладонью по гладкой стене. Поверх пластика скрывались живые каналы, проводящие сигналы, кровь и данные. Он чувствовал их, как раньше – едва заметное дрожание, почти мираж. Город не отпустил. И, может быть, он никогда и не обещал отпустить.

Он не стал уходить далеко. Просто спустился на два уровня ниже, в тот же коридор, где начиналась галерея, и прошёл мимо прозрачных перегородок медленнее, чем обычно. Он мог бы выйти наружу, вдохнуть холодный воздух улицы, услышать живой шум города – но именно здесь сейчас было нужное расстояние до центра происходящего. Достаточно близко, чтобы чувствовать пульсацию того, ради чего Лея вообще всё это затеяла, и достаточно далеко, чтобы не смешаться с чужой болью окончательно.

За стеклом по-прежнему сидели люди. Кто-то уже другой, кто-то тот же – и в этом тоже был ритм. Центр жил сменами эмоций, как лёгкими: вдох боли, выдох притупления, вдох паники, выдох усталой ясности. И в этом дыхании – отдельной, невидимой, но ощутимой волной – было дыхание города.

Он остановился у одной из перегородок. Там сейчас сидела девушка лет двадцати, держала на коленях блокнот и что-то в нём рисовала. Не из тех, кто тарабанит карандашом от нервов – наоборот, её движения были уверенными, плавными. Рэй не видел рисунка, но по выражению её лица было понятно: она рисует не ради искусства. Ради того, чтобы удержать форму мира. Чтобы хоть что-то зависело от её руки.

Он подумал, что Лее придётся однажды столкнуться не только с психикой, но и с искусством. Когда люди начнут не просто говорить о чужих воспоминаниях – а рисовать их, записывать музыку, строить макеты. Когда чужое начнёт жить не только в голове, но и в материальном мире, где его уже не вырежешь скальпелем.

Он прошёл дальше. Остановился, сел на скамейку, прислонился плечом к холодному стеклу стены. Дал телу расслабиться так, как ум расслабляться отказывался. Закрыл глаза. Не для медитации – для настройки. Он не любил это слово, но оно здесь подходило. Его кожа всегда была чуть быстрее сознания. Она замечала шумы сети раньше, чем он успевал об этом подумать.

И шум был.

Не резкий. Не как тогда, в катастрофе – не тот обжигающий взрыв сигналов, когда мир перестал быть разделённым на «я» и «всё остальное». Сейчас – тонкий, многослойный. Как если бы в соседней комнате кто-то тихо перебирал струны странного инструмента, на котором играют разумом.

Сеть больше не кричала. Она нашёптывала.

Он открыл глаза, медленно провёл пальцами по шраму на груди – будто проверял, всё ли на месте. Легко. Без демонстрации. Просто факт: он всё ещё способен чувствовать.

И от этого стало одновременно легче и тяжелее.

Лея нашла его именно в этот момент – точнее, не искала специально, просто вышла из лифта, оглянулась и увидела. Она шла чуть быстрее обычного, но не в панике – скорее с ощущением человека, который боится потерять «пока ты не передумал».

– Нашла, – сказала она и присела рядом, не спрашивая разрешения. – Ты выглядишь… как человек, который слышит музыку без наушников.

– Так и есть, – коротко ответил он. – И да, не спрашивай – я не могу пока «расшифровать».

– Я и не требую, – мягче, чем обычно, сказала Лея. – Я всё ещё считаю тебя человеком, а не спектральным анализатором.

Она замолчала на секунду, словно прислушиваясь к тишине – той, что между фразами.

– Я подготовила всё, – сказала она. – Если готов – пойдём наверх.

Он кивнул и поднялся.

Они снова оказались в её кабинете, но теперь там уже ждал другой мир. На столе – не просто голограммы. Несколько стоек с портативными датчиками, кабели, тонкие пластины, похожие на прозрачные листья. Стул с закреплённой мягкой спинкой. И – что важнее всего – рядом стояли двое людей: молодая нейрофизиолог с сосредоточенными глазами и худощавый парень из технической команды, та самая порода специалистов, у которых в руках всё внезапно работает лучше.

– Это не операционная, – сразу сказала Лея. – Это не больно. Это не опасно. Это… максимум – дискомфортно. И то не телу. Сознанию.

– Прекрасно, – сухо заметил он. – С сознанием у меня всегда был сложный контракт.

Она улыбнулась кратко, успокаивающе, как врач, который тоже когда-то боялся врачей.

– Садись, – сказала она.

Он сел. Мягкая спинка опустилась чуть ниже плеч, словно пытаясь удержать его не физически – психологически. Девушка-нейрофизиолог, представившись коротко по имени (он его тут же забыл, память выбрала пока более важные вещи), начала аккуратно прикреплять к его вискам тонкие сенсоры. Ключицы – ещё пара маленьких контактных подушечек. К запястьям – одноразовые пластины. Всё это было не инвазивно, не драматично, без крови, без проколов. Но всё равно создавало ощущение, будто тебя постепенно включают в некий тихий контур.

– Они просто считывают поверхностную активность и температурные колебания, – спокойно прокомментировала Лея. – Ничего внутрь тебя не отправляют. Даже не касаются нервных стволов. Нам важно только одно: совпадают ли всплески твоего узора с картами, которые я буду показывать.

– А если совпадут? – спросил он.

– Тогда у нас появится подтверждение, что сеть работает по тем же “дорогам”, что и раньше. Только теперь – не по городу, а по людям, – ответила она.

Парень с техникой включил систему. Воздух едва заметно изменился – даже не звук, не температура. Скорее ощущение присутствия чего-то внимательного. Он узнал его. Это не сама сеть. Это – привычка человека, который много раз сидел под аппаратурой и научился отличать пустую тишину от «рабочей».

Лея села напротив, чуть в стороне, чтобы не нависать, и повернула к нему экран. На нём – снова мозг. Но уже не один. Смена изображений – как медленная прокрутка ночного города, где вместо улиц – извилины.

– Готов? – спросила она.

– Насколько вообще можно быть готовым к тому, что тебя опять превращают в датчик, – ответил он. – Давай.

Первое изображение – он почти не почувствовал ничего. Узор под кожей реагировал слабо, словно с интересом, но без признания. Девушка-нейрофизиолог отметила что-то на терминале.

Второе – лёгкий толчок в области груди, будто изнутри кто-то постучал, проверяя: «Ты здесь?». Он вдохнул чуть глубже, автоматически.

– Есть что-то? – тихо спросила Лея.

– Лёгкий отклик. Не сильный. Как будто знакомый пейзаж, но издалека.

Третье – словно нечто тонкое провели по его позвоночнику. Не боль. Скорее касание. Он поморщился.

– Сильнее?

– Да. Как… как узел. Как место, где сходятся линии.

Она кивнула нейрофизиологу – та отметила данные.