Она кивнула. И вдруг – впервые за все эти часы – позволила себе на секунду закрыть глаза. Просто стоять с закрытыми глазами посреди коридора, среди стекла, света и человеческих голосов.

– Знаешь, – сказала она, открывая их, – когда мы только строили сеть, мы мечтали, что город будет помнить за нас то, что мы не можем хранить сами. Истории. Улицы. Ошибки. Память как защита.

– Получилось, – сухо ответил он. – Только никто не обещал, что память не начнёт выбирать себе формы сама.

Они ещё немного постояли рядом, не глядя друг на друга, но ощущая одно и то же: мир перестраивается на их глазах. И если раньше он ломался снаружи – теперь он делает это внутри людей.

Рэй посмотрел на галерею ещё раз. На женщину с игрушкой. На мальчика со взрослым взглядом. На мужчину, считающего ритм своей чужой жизни. На психологов, которые балансируют между эмпатией и самоохранением.

Он понял: дальше будет только сложнее. Потому что чужие воспоминания – это не просто симптом. Это – дорога. И пока ещё никто не знает, куда она ведёт.

И всё же, уходя из центра, он ощутил странное, тихое чувство. Не облегчение. Но цель. Город перестал быть просто фоном. Он снова звал. Не приказом – просьбой. И в этой просьбе звучало то, чего не было раньше: «помоги мне понять себя».

На улице воздух показался резче. Небо – тяжелее. Гул города – глубже. Где-то вдалеке сирена прорезала шум, как тонкая трещина в стекле. Он поднял воротник, вдохнул и пошёл. Не быстрее, не медленнее. Просто – вперёд.

За спиной остался центр, полный людей, которые носят в себе чужое. Впереди – город, который, возможно, начал носить в себе всех.

Глава 4. Лея в новой роли

О том, что Лея теперь не просто врач и не просто исследователь, Рэй догадался ещё вчера. Не по табличке на двери – её как раз не было. Не по формальному статусу – в этом городе слова «руководитель» и «ответственный» давно потеряли чёткие границы. Он понял это по тому, как она двигалась между людьми и стенами: не как гость, не как наёмный специалист, а как человек, который держит на себе слишком много одновременно и всё время проверяет, не треснули ли швы.

Сегодня это только подтвердилось.

– Ты опять пришёл раньше, чем надо, – сказала она вместо приветствия, когда он вошёл в её кабинет. – Я даже не успела привести в чувство последнего спонсора.

Кабинет был не тем маленьким отсеком, где они вчера слушали записи, а другим – выше, ближе к поверхности. Здесь уже был вид из узкого окна – на соседние здания, покрытые полупрозрачными биопанелями. Стол, заваленный отчётами, два терминала, один – с голографическим модулем, второй – старый, с обычным экраном. На стене – карта города, испещрённая отметками разных цветов. Рядом – ещё одна, схематическая, с линиями, уходящими вглубь, как корни дерева.

– Спонсора? – переспросил он, снимая куртку.

– Ну, как сейчас говорят – «партнёра», – усмехнулась она. – Это место существует на чужих страхах и чужих деньгах. Городской департамент психического здоровья, пара частных биолабораторий, один очень нервный представитель силового блока, который делает вид, что мы ему не нужны, но присылает “запросы на данные” каждые три дня. И ещё – пара фонтов, которые мечтают купить себе эстетически отредактированную совесть.

Она говорила легко, но в голосе слышалась усталость.

– То есть ты теперь работаешь сразу на всех, – резюмировал Рэй.

– Я делаю вид, что работаю на всех, – поправила Лея. – На деле – на тех, кто сидит у нас внизу. Остальные – просто соглашаются оплачивать электричество и реагенты в обмен на иллюзию контроля.

Она махнула ему на стул напротив, сама села, подогнув под себя одну ногу, как делала всегда, чуть нарушая официальный образ.

– Мне иногда кажется, – добавила она, – что я стала менеджером кризиса, а не исследователем. Полдня – с носителями, полдня – с теми, кто хочет из них что-то выжать, и ещё пару часов – с теми, кто хочет всех закрыть и забыть.

– Ты не умеешь просто выбрать одну сторону, – сказал Рэй.

– Это ты меня так плохо учил, – отозвалась она. – Ты же сами когда-то говорил: “Пока не видишь всю картину, любые выводы – ложь”. Вот я и смотрю. Со всех сторон. Иногда даже слишком.

Она повернулась к одному из терминалов, щёлкнула несколько команд. Голографический модуль на столе вспыхнул мягким светом, над поверхностью поднялась полупрозрачная структура – причудливый шар, пронизанный токами тонких линий.

Рэй сначала решил, что это очередная карта города: сплетение магистралей, тоннелей, биоканалов. Но масштабы были неправильные. И линии – иные.

– Это не инфраструктура, – сказал он вслух.

– В каком-то смысле – как раз инфраструктура, – возразила Лея. – Только не городская. – Она увеличила изображение, и форма стала узнаваемой. – Это мозг.

Теперь он различил контуры. Срез. Полушария. Извилины, отмеченные мягкими тенями. По ним, как по дорогам, проходили яркие линии – так заманчиво ровные, как будто кто-то специально перерисовал живую структуру более аккуратной рукой.

– Какой? – спросил он. – Чей?

– Один из “носителей”, – ответила она. – Мужчина двадцати восьми лет. Обычный, если верить его истории болезни. Никаких особенных модификаций, кроме фильтров на лёгкие и стандартных прививок от городских токсинов. До импульса – ни жалоб, ни обращений к нейронным клиникам. После импульса – “чужие воспоминания”, приступы, фрагменты чужого детства. Мы сделали ему расширенную визуализацию. И увидели… – она кивнула на голограмму, – это.

Линии, которыми было пронизано изображение, действительно не выглядели случайными. Они шли не по классическим трактам нервных связей, о которых Рэй когда-то читал в отчётах, а чуть иначе – как если бы кто-то поверх старой сети прокинул дополнительные магистрали. Яркие, толстые, местами – слишком прямые для живой ткани.

– Это не артефакт? – спросил он. – Не ошибка аппарата?

– Так подумали все три наших “партнёра”, – усмехнулась Лея. – Первые пару дней. Поэтому мы повторили визуализацию на другом оборудовании. Потом в сторонней лаборатории. Потом – у тех, кто вообще не хотел иметь с нами дела, но не устоял перед научным азартом. Менялись разрешения, изменялись цвета, но… – она щёлкнула ещё раз, и рядом возник второй мозг, третьий, четвёртый, – похожий рисунок появлялся снова. У всех носителей. Не всегда – одинаково ярко. Иногда – как намёк. Иногда – как эта… – она указала на самый насыщенный шар, где линии светились почти болезненно, – готовая карта.

Рэй наблюдал. Линии пересекались, сходились, образовывали узлы. В некоторых местах свечение было особенно плотным – как сплетение кабелей в распределительном центре. Где-то – наоборот, линия будто шла в никуда, теряясь на границе изображения.

– Скажи, что это тебе напоминает, – попросила Лея. – Только не как врачу. Как… тому, кем ты был “до”.

Он не стал делать вид, что не понимает, о чём она. Смотрел, давал глазам привыкнуть, мозгу – найти привычный паттерн. И в какой-то момент внутри что-то щёлкнуло.

– Это больше похоже на трассировку пакетов, чем на классическую нейрокарту, – сказал он. – На лог сети. Как если бы кто-то записывал, по каким каналам ходит трафик.

– Да, – кивнула Лея. – Вот и наши айтишные друзья сказали то же самое. Только это не лог. Это – устойчивый рисунок. Не разовый снимок активности, а… словно сеть проложила себе постоянные пути по живому мозгу.

Она увеличила один из узлов. На фиктивном срезе вспыхнуло место, где сходились сразу несколько линий.

– Здесь у него вспыхивает память о лаборатории, где он никогда не был, – пояснила Лея. – А вот тут… – другой узел, – чужая сцена из детства. Там – ощущение падения с высоты. В каждом из этих мест – чужой эпизод. Но сами линии… – она провела пальцем сквозь голограмму, – одинаковые. Как будто разные воспоминания ездят по одной и той же дороге.

Рэй ощутил, как под футболкой, на груди, его собственный узор чуть отозвался. Не вспышкой – узнавания. В этих линиях было что-то от того, как когда-то в нём самом вспыхивали и гасли сигналы сети, когда через его кожу, нервы, мозг проходили чужие процессы.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнёс он, – что сеть… встраивает в их мозг собственные “магистрали”?

– Я хочу сказать, – тихо ответила Лея, – что если забыть, что это мозг, и посмотреть на картинку как на схему города… – она щёлкнула, и на секунду поверх шаров возникновения наложилась карта нижнего уровня Биосети – старой, ещё “до импульса”, которую он узнавал почти телом, – то можно увидеть совпадения.

Он чуть подался вперёд, вглядываясь. Действительно: некоторые узлы нервной карты словно повторяли структуру старых узлов сети. Засечки. Перекрёстки. Пучки линий, которые он помнил ещё по тем временам, когда Биосеть была не урезанной, а растущей, голодной.

– Мы наложили цифровые модели, – продолжала Лея. – Сначала это выглядело как натяжка. Я сама себе не верила. Но чем больше данных, тем меньше сомнений. Паттерн повторяется слишком часто. Как будто кто-то взял старую нервную карту города… и начал проецировать её в человеческие головы.

Она выключила голограмму карты, оставив только мозг с яркими трассами.

– Гипотеза, которую я не могу озвучить ни одному из спонсоров, – сказала она, глядя на него, – звучит так: Биосеть использует носителей как органические накопители. Распределённую память. Живые жёсткие диски, разбросанные по району. Она дальше не может полагаться на свои старые ветви – они или отключены, или под контролем, или гниют. Зато у неё теперь есть выжившие. И новые тела. И она делает то, что умеет лучше всего: перераспределяет нагрузку.

Рэй откинулся на спинку стула. Слова Леи ложились на его собственные подозрения, на обрывки ощущений от встреч с носителями, на его детские коридоры и взрослый шрам.

– Органические накопители, – повторил он. – Ты понимаешь, как это прозвучит для тех, кто тебя финансирует?

– Для корпораций это будет просто новая категория ресурса, – устало сказала Лея. – Они уже говорят о “когнитивном облаке на базе живого носителя”. Для силового блока – это будет “угроза безопасности”: если сеть может хранить что-то в людях, это значит, что люди – потенциальные носители опасной информации. А для “чистых” это станет очередным доказательством того, что нас надо всех сжечь.

Она едва заметно передёрнула плечами.

– Поэтому я никому об этом так не формулирую, – добавила. – Официально мы пока на уровне “особой нейропластичности в условиях посткатастрофического города”. Звучит скучно, зато не провоцирует немедленного штурма.

– А неофициально? – спросил он.

– А неофициально я пытаюсь понять, – сказала она, – можем ли мы говорить с этим городом, если он уже научился хранить нас в себе. Или мы обречены стать просто… библиотекой, которую он перелистывает.

Она перевела взгляд с голограммы на него. Взгляд был тяжёлый, прямой.

– И здесь ты входишь в сюжет, – произнесла Лея. – Не как персонаж новостей, не как бывший следователь. Как… кусок интерфейса.

Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Слишком знакомое слово для слишком знакомой роли.

– Я уже отыграл эту партию, – тихо сказал он. – Один раз.

– Тогда ты был объектом, – возразила она. – На тебе ставили эксперименты. Через тебя прогоняли протоколы. Ты был проводом. Сейчас… – она чуть наклонилась вперёд, – ты можешь быть индикатором. Разница есть.

– Разница в том, кто держит руку на выключателе, – сухо отозвался Рэй.

Лея помолчала.