– Она… – прошептала Лея, – уверена, что когда-то успокаивала ребёнка, которого никогда не рожала. И эта игрушка ей снится. Мы дали ей похожую. Стало легче – но не ушло.

Рэй не стал входить. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: там речь не про теорию. Там – про утрату, которой не было, и оттого вдвойне тяжёлую.

Дальше, в дальнем конце галереи, сидел мальчик – тот самый тип, что он слышал у перехода. Рядом – психолог, говорящий мягко. Мальчик слушал вежливо, как взрослый. И это было страшнее всего.

– Как ты это выдерживаешь? – quietly спросил Рэй у Леи. – День за днём.

Она посмотрела на него прямо.

– Я не выдерживаю, – честно сказала она. – Я работаю. Если перестану работать – это станет просто ужасом. А так… это пока данные. И люди.

Она провела его в небольшой боковой отсек, где можно было ненадолго закрыть дверь. Там они смогли остаться вдвоём. Лея прислонилась к стене, позволив себе наконец выдохнуть чуть глубже.

– Я позвала тебя не только потому, что ты умеешь слушать, – сказала она. – И не только потому, что ты… – она кивнула на его грудь, – частично из той же ткани. Я позвала тебя потому, что ты умеешь смотреть на город как на систему, а на систему – как на живое.

– Ты хочешь, чтобы я назвал виноватого? – он поднял бровь. – Биосеть? Власть? Тех, кто строил эти подземные места?

– Я хочу, чтобы ты помог мне ответить на вопрос, который я боюсь даже сформулировать, – призналась она. – Это “чужие воспоминания”, которые прорвались в людей… или это люди, которых сеть перестала считать чужими?

Он замер.

Сформулированный вслух вопрос вдруг приобрёл вес. В нём не было просто философии. В нём была угроза: если сеть начинает считать человеческий опыт своим законным ресурсом, тогда понятие «личная память» превращается в условность.

– А ещё… – Лея задержала дыхание, будто собираясь нырнуть, – иногда у меня возникает ужасная мысль. Что если это не просто хаотичный слив архивов. Что если… – она замолчала, глядя куда-то в сторону, – сеть пытается собрать человека. Не одного. Образ человека. Из множества обрывков. Как ребёнок, который нашёл поломанные игрушки и пытается сложить из них что-то живое.

Рэй почувствовал, как внутри что-то холодеет. Не от отвращения – от масштаба.

– Тогда, – сказал он медленно, – мы имеем дело не просто с побочными эффектами. Мы имеем дело с началом… личностной конструкции.

– Да, – тихо сказала Лея. – И это значит, что все эти люди… – она кивнула в сторону галереи, – не просто пострадавшие. Они – части. Ненамеренные элементы процесса. И сеть уже пользуется ими, как данностью.

Он закрыл глаза на секунду. Ему вспомнилось ощущение от Нии – когда его узор вдруг оказался включённым в чужой контур. Тогда это было мгновением. А если это – теперь судьба?

– Ты понимаешь, – добавила Лея очень спокойно, – что если это так, город рано или поздно попробует достучаться и до тебя? Не как к бывшему следователю. Как к памяти.

Он открыл глаза.

– Он уже достучался, – сказал он просто.

Лея кивнула – без удивления.

– Поэтому я и зову тебя не как инструмент, – сказала она. – А как свидетеля. Нам нужен кто-то, кто сможет сказать городу – “тебе не всё позволено”. Если вообще с ним можно говорить таким языком.

Он усмехнулся.

– Ты всё ещё веришь, что с ним можно договариваться?

– Я верю, что если не пытаться, он будет договариваться сам – только с собой, – ответила она. – А это всегда заканчивается плохо для тех, кто не его.

Они замолчали. Тишина была тяжёлой, но не пустой. В ней уже звучала набирающая силу неизбежность.

– Я останусь здесь ещё на пару часов, – сказал Рэй наконец. – Посмотрю. Послушаю. Просто побуду среди них. Если сеть правда собирает карту… иногда карту видно не из файлов, а в воздухе.

Лея улыбнулась устало, но тепло.

– Я знала, – сказала она. – Спасибо, Рэй.

Он ничего не ответил. Просто вернулся взглядом к прозрачной галерее.

За стеклом шевелились человеческие жизни. И, возможно, где-то между ними – город пытался вспомнить самого себя.

Он остался. Это решение не выглядело героическим, не звучало как «миссия», не было озарением. Скорее – тихим согласием с тем, что он и так уже внутри процесса. Просто перестал сопротивляться очевидному.

Галерея жила своей медленной жизнью. Люди входили и выходили, садились, говорили, молчали, иногда плакали, иногда улыбались слишком аккуратными улыбками, как будто каждая эмоция теперь должна быть тщательно дозирована, чтобы не спровоцировать чужую. В этом пространстве время не текло – оно стояло рядом, наблюдая.

Рэй выбрал место у прозрачной перегородки, где можно было сидеть и видеть сразу несколько секций. Он не вмешивался. Он делал то, чему его когда-то учили – и чему научила позже сама сеть: наблюдай. Не торопись с объяснениями. Смотри не только на слова, но на тишины между ними.

В одной секции молодой парень рассказывал что-то врачу и то и дело прикрывал рот ладонью, словно боялся выпустить наружу чужие фразы. В другой женщина медленно водила пальцами по столешнице, повторяя невидимый маршрут – как будто старалась запомнить траекторию, чтобы не потеряться, если вдруг снова окажется в чужой голове. В третьей пожилой мужчина просто сидел и смотрел на свои ладони, как на две книги, которые вдруг стали писать другой текст.

И в каждом из этих маленьких осколков жизни что-то повторялось. Не слова – интонации. Не жесты сами – их внутренний смысл. Люди, столкнувшиеся с чужой памятью, двигались с особой осторожностью, как будто любой лишний шаг может разбудить того, кто дремлет внутри. Они стали бережнее… к себе, к своим телам, к собственным воспоминаниям. И эта бережность была так похожа на ту, что он видел у людей, переживших большую катастрофу. Только теперь катастрофа поселилась не снаружи – внутри.

Он поймал себя на том, что через двадцать минут уже различает ритм галереи. Здесь была своя странная музыка: тихие голоса, редкие всхлипы, шаги, звук воды в пластиковом стакане, шелест одежды. И где-то под этим – другой слой. Слишком ровный, слишком устойчивый, будто здесь, глубоко, бьётся ещё одно сердце.

Узор под его кожей реагировал. Не ярко. Но настойчиво. Тепло поднималось и опускалось, как дыхание города, проходящее через его тело. Он старался не обращать внимания – и именно это выдавало то, насколько сильно он всё-таки внимание обращал.

Лея в это время занялась рабочими делами. Кто-то звал её в соседний блок, кто-то приносил отчёты. Она оставила его одного не из безразличия – из доверия: если он сказал, что останется «просто быть», значит, он и правда будет. Её присутствие ему сейчас было бы мешающим шумом, потому что разговор с этой реальностью требовал не слов – синхронизации.

Спустя, наверное, час – хотя здесь трудно было судить о времени – к нему осторожно подошла девушка в белёсом кардигане, несмелая, но собранная. Психолог. Она кивнула, присела на край соседнего стула.

– Лея сказала, вы… неформальный наблюдатель, – она говорила аккуратно, без подозрения и без восхищения. Просто констатировала. – Надеюсь, вы не против, если я задам странный вопрос?

– Зависит от степени странности, – ответил он спокойно.

– Вы смотрите на них… – она задержала взгляд на его лице, – так, как обычно смотрят на пейзаж. Не на пациентов. На структуру. И при этом… сочувствующе. Это редкое сочетание.

Он хмыкнул.

– Это просто значит, что я слишком стар для того, чтобы позволить себе роскошь однозначности.

Она улыбнулась. Недолго.

– Вам не кажется, что они… все чем-то объединены? – спросила она тихо. – Не по симптомам. По ощущению.

Он посмотрел на неё внимательнее. Вопрос был не профессиональным – личным.

– Каким?

Она задумалась, выбирая слово.

– Они… как будто переживают утрату того, чего у них никогда не было, – сказала она. – И при этом стесняются этой утраты, потому что “логически” потерять нечего. Но горе – настоящее. Дети плачут по чужому детству. Взрослые тоскуют по людям, которых никогда не встречали. И это… почти непереносимо.

Он кивнул.

– Горе без права на траур, – сказал он. – Да. Я это вижу.

Она вздохнула.

– И если честно, – призналась она, – иногда я боюсь… не за них. За себя. Потому что когда ты день за днём слушаешь чужие чужие воспоминания… – она тронула пальцами виски, – иногда кажется, что они начинают жить у тебя. Я возвращаюсь домой – и ловлю себя на том, что открываю дверь, будто за ней не моя квартира. Как будто где-то есть другая, “настоящая”, а это – временная.

Рэй посмотрел на неё долго.

– Это не инфекция, – сказал он мягко. – Но это поле. И если ты долго стоишь в поле – ветер начинает пахнуть твоей кожей.

Она улыбнулась с благодарностью и тихо ушла, оставив его снова наедине с галереей. А он поймал себя на том, что впервые за долгое время ощущает… причастность. Не гордую, не геройскую – простую, трудную: он здесь нужен. Не как специалист, не как инструмент сети. Как человек, который прошёл похожее и остался цельным настолько, чтобы это увидеть.

Через какое-то время к нему подошёл парень – тот самый из записи, который говорил про фразу «мы помним лучше, чем ты». Лея, видно, сказала ему, кто этот странный мужчина, сидящий тихо в углу.

Парень остановился в шаге, смущённый, но решительный.

– Можно… – он кивнул на соседний стул.

– Можно, – кивнул Рэй.

Он сел, поёрзал, сложил руки – так, как делают люди, которые не знают, что с ними делать.

– Я… – он коротко выдохнул, – просто хотел спросить. Вам… тоже когда-нибудь хотелось выдернуть всё это из головы? Хоть ценой пустоты?

Рэй подумал. Не над ответом – над тем, как его сформулировать так, чтобы он был честным.

– Хотелось, – сказал он. – Был период, когда единственным моим желанием было – снова стать непрозрачным внутри. Без этого света, без чужих линий, без ощущение, что ты – дорога, по которой что-то ходит. Я мечтал быть тупым, честным, закрытым телом.

– И? – парень смотрел на него почти с болезненной надеждой, будто тот должен выдать рецепт.

– И потом понял, – продолжил Рэй, – что пустота – не противоположность боли. Она – её продолжение. Ты не станешь “прежним”. Ты станешь… меньше. И это не облегчение. Это… ампутация.

Парень сжал губы. Слова, похоже, попали.

– То есть… – он усмехнулся, но как-то горько, – у меня выбор между тем, чтобы жить с соседом в голове… или жить без части себя?

– Пока – да, – честно сказал Рэй. – Но выбор – не окончательный. Мир – живой. И сеть – живая. Она меняется. И люди меняются. Вопрос не в том, чтобы убрать. Вопрос – чтобы научиться… разговаривать. И отстаивать границы. Даже если тому, кто за ними, кажется, что он “помнит лучше”.

Парень кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность – не за утешение, а за отсутствие лжи.

– Спасибо, – тихо сказал он и ушёл обратно к своей секции.

Рэй остался. И почувствовал, как-то очень медленно, но отчётливо, узор под его кожей отозвался мягким согласием. Будто город, как ни парадоксально, зафиксировал этот разговор как важный.

Лея вернулась позже. Она выглядела уставшей, но в глазах была концентрация, как у хирурга в разгар операции.

– Ты увидел, что хотел? – спросила она, не садясь, а оставаясь стоять – как человек, который если сейчас сядет, может не подняться.

– Увидел, – кивнул он. – И услышал. Они не просто “носители” чужого опыта. Они – поле взаимодействия. И сеть… – он на секунду задумался, – не просто рвётся в них. Она… проверяет. Ищет, где человеческая память выдержит, а где – сломается.

– Это звучит, как эксперимент, – тихо сказала Лея.

– Это и есть эксперимент, – ответил он. – Только никто не подписывал согласия.

Она провела рукой по волосам.

– Тогда нам придётся быть теми, кто хотя бы увидит методику, – сказала она. – Если мы не можем остановить процесс – мы должны его прочитать.

– И предупредить тех, кто в нём оказался, – добавил он. – Что они – не сломанные. Что сломано – снаружи.