Он вспомнил, как Лея когда-то объясняла принципы сети словами, которые были слишком простыми и слишком честными одновременно: «Она собирает». Тогда это означало – собирает данные, сигналы, параметры. Теперь – похоже, собирала истории.

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорил он, – что город начал использовать людей как… архив?

– Я хочу сказать, – поправила она, – что, возможно, он сохраняет то, что боится потерять. Человеческий опыт, который иначе растворился бы в катастрофе. Только делает это, как умеет: не спрашивая, куда именно он загружает файл.

Она открыла другой файл – не голос, текст: выдержки из интервью, помеченные цветами. Он увидел знакомые повторы: «одни и те же коридоры», «одни и те же запахи», «одни и те же слова».

– Смотри, – сказала Лея, проводя пальцем по экрану. – Разные люди описывают разные эпизоды, но у них есть точки пересечения. Те же повороты, те же углы. Как будто они держат в руках разные куски одной карты.

– Карты чего? – спросил он.

– Вот это мы и пытаемся понять, – ответила она. – Если это чьи-то реальные воспоминания, значит, где-то были места, где детей держали так, как они описывают. Если это – переработанный опыт сети, значит, Biосеть научилась не только фильтровать сигналы, но и конструировать образы на их основе. И в обоих случаях – это уже не про “индивидуальные реакции”.

– Это про ответственность, – тихо сказал он. – Чьё «я» пострадало.

Лея молча кивнула.

– И это ещё не всё, – сказала она после паузы. – Есть ещё один тип случаев. Самый редкий. И самый… неприятный.

Она открыла новый файл.

Голос был спокойный, почти академический. Мужчина лет сорока, судя по дикции. Он говорил как человек, привыкший докладывать.

– Я инженер, – начал он. – Работал на проекте “Бета-Артерии” до импульса. Ничего секретного – обычные контуры, перераспределение воды, контрольные модули. После того, что произошло, нас всех отправили по домам, потом… – слышно, как он устало выдыхает, – потом уже не до нас было.

– Два месяца назад я начал замечать, что во сне вижу схемы. Не мои. Слишком сложные. И главное – они не абстрактные. Они привязаны к конкретному месту. Я знаю этот узел. Я знаю, что он не должен существовать. Его нет в картах. Но я могу нарисовать его с закрытыми глазами. Более того… – голос стал тише, – я знаю, что он активен. И что он связан с тем, что люди называют “чужими воспоминаниями”.

В записи слышен шорох – как будто кто-то двинулся ближе к микрофону.

– Иногда мне кажется, что этот узел… – он сделал паузу, подбирая слово, – слушает. И тогда у меня возникает очень глупая мысль, от которой мне стыдно. Что мы – не просто пользователи сети. Что мы – её память. И что она теперь решает, кому какие воспоминания раздавать обратно.

Лея выключила запись.

– Он отказался уточнять, где именно видел этот узел, – сказала она. – Не потому, что не хотел. Потому что не мог. Память об этом месте у него существует так же, как у других – детство в бетонных коридорах. Чётко, телесно. Но без координат.

– Как будто ты помнишь комнату, – тихо сказал Рэй, – но тебе никогда не говорили, на каком этаже дом.

– Именно, – кивнула Лея. – И таких инженеров у меня три. Совершенно из разных сфер. У одного – водные системы. У другого – электрические. У третьего – коммуникационные туннели. И все они рассказывают о “лишних” узлах, которых нет в официальных планах. И все – чувствуют связь с этими чужими воспоминаниями.

Она замолчала, давая ему время переварить.

Рэй сидел молча. Голоса пациентов будто продолжали звучать в комнате даже после выключения. Влажные стены. Зелёный свет. Тяжёлые двери. И где-то – невидимый узел, который слушает.

В груди у него медленно, настойчиво теплился узор. Не вспышкой. Не болью. Каким-то уверенностью, которую он не просил.

– Ты говорила – тебе нужен тот, кто помнит сеть ДО, – произнёс он наконец. – Я помню только то, как она… – он замолчал, подбирая слово, – коснулась меня. И то, как она пыталась меня использовать.

– Это и есть “до”, – тихо сказала Лея. – До того, как она начала собирать людей, как коллекцию.

Он усмехнулся безрадостно.

– Ты правда хочешь, чтобы я пошёл по этим следам? – спросил он. – По чужим детствам, чужим лабораториям, по узлам, которых не существует на карте?

– Я хочу, чтобы ты помог мне понять, – ответила она серьёзно, – это сеть учится быть человеком или люди начинают быть частью сети. И если первая – у нас одна проблема. Если второе – совсем другая.

Он закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором всплыла сцена, которую он старательно не трогал последние годы: он маленький, пахнет лекарством, свет режет глаза. Тогда это была его память. Теперь оказалось, что чужая память может стать чьей-то.

– Я не обещаю тебе спасение, – добавила Лея спокойно. – Я даже не обещаю, что это закончится чем-то похожим на справедливость. Но если город начал говорить чужими голосами… – она посмотрела на него пристально, – ты же не из тех, кто умеет просто выключить звук.

Он тихо вздохнул.

Она знала его слишком хорошо. И город – тоже.

– Хорошо, – сказал он. – Дальше я хочу не только слушать. Я хочу увидеть их. Тех, кто помнит не своё. Мне нужно увидеть, как они сидят. Как дышат. Как держат руки, когда говорят про чужую жизнь.

Лея кивнула так, будто именно этого ответа и ждала.

– Я знала, – сказала она. – Тебя невозможно держать на уровне файлов.

– Меня никогда не получалось держать вообще, – тихо ответил он.

Она улыбнулась краешком губ.

– Тогда добро пожаловать в сердце нашего тихого кошмара, – сказала она. – У нас впереди длинный день. И, боюсь, длиннее – ночь.

То, что Лея называла «сердцем», оказалось вовсе не лабораторией, не залом с аппаратурой и не конференц-комнатой с экранами, на которых кружатся карты. Это была длинная, тихая галерея, разделённая на секции прозрачными перегородками. Не клетки – но и не комнаты. Пространства, где можно сидеть, говорить и не чувствовать себя полностью изолированным, но при этом иметь право на собственную границу.

В каждой секции – стол, два стула, мягкий свет без резких теней. Порой – плед. Где-то – стакан воды. Где-то – коробочка с салфетками, поставленная неловко, как будто кто-то вспомнил о человеческом поздно.

– Мы старались сделать это местом, где не хочется чувствовать себя «случаем», – тихо сказала Лея, пока они шли. – Иногда получается. Иногда – нет.

Людей здесь было немного. И тишина не была больничной. Скорее – настороженной. В нескольких секциях сидели пациенты в сопровождении психологов, тихо разговаривали. Кто-то молчал, глядя в пол. Кто-то смотрел на свои руки так, будто они могли выдать ему правду, если смотреть достаточно долго.

Лея привела его к одной из перегородок.

– Начнём с него, – сказала она. – Никаких допросов. Никаких протоколов. Просто… будь. Ты умеешь.

Он хотел возразить, что давно уже ничего «не умеет». Но промолчал.

Внутри на стуле сидел мужчина лет пятидесяти, торсом слегка в сторону, как будто хотел отворачивать не только тело, но и мысли. У него были крепкие плечи, коротко подстриженные волосы, лицо – усталое, как у людей, которые привыкли держать себя в руках и внезапно обнаружили, что руки иногда дрожат.

– Это Станислав, – шёпотом сказала Лея. – Тот самый рабочий из записи. Я предупредила его, что ты придёшь. Он… согласился. Но он не любит чувствовать себя наблюдаемым. Постарайся не делать его объектом.

– Я постараюсь, – ответил Рэй.

Она постучала легко по стеклянному краю, обозначая присутствие, и кивнула ему – можно.

Рэй вошёл. Мужчина поднял глаза – внимательные, словно смотрели не на человека, а на возможность.

– Вы тот, кого она называла… – он замялся, – “Рэй”? Тот, который когда-то имел отношение к сети?

– Когда-то, – честно ответил Рэй. – Сейчас – просто человек, который слушает.

– Тогда садитесь, «просто человек», – мужчина криво усмехнулся. – Может, вам станет смешно. Мне – не очень.

Рэй сел напротив, не слишком близко и не слишком далеко. Это расстояние – он знал – важно. Оно давало человеку возможность уйти в себя, не чувствуя давления.

– Вам стало хуже? – спросил он без лишних вводных.

– По-разному, – ответил мужчина. – Есть дни… когда я опять просто Станислав. Утром встаю, ругаюсь на чайник, на лифт, на налоговую. Работа. Дорога. Ужин. Сон. Всё как раньше. И вдруг… – он щёлкнул пальцами, – запах. Или звук. И всё. Я больше не Станислав. Я – тот, кто умеет открывать шкафы в другой жизни.

Он замолчал, теребя пальцами краешек рукава. Жест – детский, не совпадающий с его грубой внешностью.

– Сегодня… – продолжил он после паузы, – я проснулся от того, что чувствовал на лице… маску. Медицинскую. Тесную. И я знал, что если глубоко вдохнуть, то запах станет терпимее. Не я это знал. Он. Тот. И я… – он зажмурился, – я автоматически потянулся рукой, чтобы её поправить. Только её не было. А рука-то всё равно знает, куда тянуться.

Рэй кивнул. Не утешающе – признавая, что услышал.

– И ещё одно, – добавил мужчина тише. – Я начал бояться времени. Не будущего – как раньше. Не смерти. А… того, что вот так сижу, говорю с вами… и вдруг – щёлк… – он снова щёлкнул пальцами, – и окажусь там. В памяти. Не по своей воле. И буду там сидеть. Сколько – никто не знает. А здесь – люди будут думать, что я просто задумался.

Последние слова он сказал с таким глухим отчаянием, что Рэй на секунду почувствовал, как его собственный узор едва заметно дернулся.

– Когда это случается, – тихо спросил он, – вы чувствуете, что… исчезаете?

– Нет, – мужчина покачал головой. – Хуже. Я чувствую, что становлюсь двоим. Тот – живёт своей жизнью. Я – как будто смотрю из-за плеча. Иногда я чувствую, как его сердце бьётся. А своё – не очень. Понимаете?

Он кивнул снова. И да, понимал. Лучше, чем хотелось бы.

– Вас спрашивали – хотите ли вы этого? – внезапно спросил Станислав. – Все спрашивают про симптомы. Про частоту. Про триггеры. А никто не спросил: “А может, вы рады, что в вашей голове появилась чужая жизнь?” А я… – он усмехнулся, – я не рад. Она не лучше и не хуже моей. Она не моя. И это – самое омерзительное чувство. Как будто кто-то поселился в твоём теле, но плату за аренду приносит не тебе.

Рэй долго молчал. В этом молчании было больше уважения, чем в любой речи.

– Спасибо, – сказал он наконец. – За то, что вы не пытаетесь сделать это красивее.

Мужчина фыркнул.

– Красивее – это для новостей, – сказал он. – Здесь – честно. Ладно… – он вздохнул, – если вам нужно спрашивать – спрашивайте. Я уже привык быть «интересным случаем».

– Нет, – ответил Рэй. – Сейчас – достаточно.

Он поднялся. Мужчина кивнул, не глядя. Разговор закончился тихо, но не бесполезно. Иногда самое важное – не вывод, а факт произнесённого вслух.

Когда Рэй вышел, Лея ждала его рядом, как человек, который готов подхватить, если ноги вдруг решат перестать быть ногами.

– Ну? – спросила она. Без нажима.

– Он боится не потери себя, – сказал Рэй. – Он боится, что “чужое” окажется устойчивее, чем он. Что в какой-то момент баланс сместится.

Лея кивнула.

– Это повторяется, – сказала она. – Люди боятся не столько чужих картинок. Они боятся того, что сеть запомнит их хуже, чем тех, кого впустила к ним.

– “Мы помним лучше, чем ты”, – повторил он фразу предыдущего парня.

– Да, – тихо сказала Лея. – И это, пожалуй, самая пугающая идея века: что кто-то другой будет помнить за тебя. А тебе останется только жить.

Они прошли дальше. В следующей секции сидела женщина средних лет. Она держала в руках детскую игрушку – маленькую резиновую фигурку, явно не из её жизни. Она проводила по ней пальцем, как по талисману.