Take the A-Train никогда не звучит дольше пары-тройки минут, в каком темпе ни играй. Эту пьесу Жюльен знал наизусть. Поначалу пальцы частят трелями, гудят, как свисток паровоза, и лезут на диезы: поезд трогается. Затем медленно вступает вторая рука. Она небрежно кувыркается где-то слева, вдруг прыгает через клавиши и тут же скатывается обратно вниз. Из этих подъемов и спусков вырисовывается хриплая, невозмутимая фраза. Мы узнаем басовую линию, которая будет с нами до самого конца, как шатунный механизм. Правая рука начинает подергиваться. Клавиатуру она принимает за огромный батут. Она взмывает над ней, как паук-скакун, и падает на лапки, избегая неверных клавиш. Между восьмушками успевает зависнуть, свингуя и приплясывая в воздухе вместо выпущенных нот. Если попасть в струю, то пианист забывает про руки и улыбается, глядя в глаза зрителям. Он сел с ними в тот самый поезд «А», и его уже полным ходом несет джазовый вагон, звуки потряхивает, музыка бежит враскачку, а посетители пританцовывают.

Вот только Жюльен никак не мог отогнать роковую навязчивую мысль: не сходит ли его A-Train с рельсов? Еще на вступлении пальцы соскользнули не на ту клавишу и проворонили восьмушку. Никто не заметил, но из-за ошибки он напрягся, от напряжения стал потеть, отчего совсем запаниковал и даже думал остановиться и начать заново. Но инстинкт самосохранения приказал продолжать как ни в чем не бывало. Ему совсем поплохело. Пытка затягивалась, а когда он бросал взгляд на пальцы, ему казалось, что те вот-вот переломают себе кости, объезжая диезы с бемолями, как самые бездарные лыжники на слаломе. Хохот американок добил его, сократив муки. С той секунды ему казалось, что у локомотива вконец сорвало тормоза, и он понесся тараном сквозь все препоны и диссонансы, испустив дух под суровыми взглядами Партена и Че Гевары.

Тем не менее посетители по привычке похлопали, за исключением пенсионера-очкарика, который вздыхал, изображая таинственность. Что до американок, они были явно довольны получившимися сторис. Похоже, только скромная парочка не заметила провала; загорелый парень в белых штанах был слишком занят попытками сближения. Ладони, как пешки в шахматной партии, размеренными шажками приближались к руке его подруги. Та никак не реагировала. Выжидала.

Влив в себя три глотка пива, Жюльен немного очухался. Чтобы справиться с Rhapsody in Blue, нужно закрыть глаза и представить первые кадры «Манхэттена»: над геометричными небоскребами занимается черно-белый рассвет. В антураже стальных фасадов и слепящих неоновых вывесок пешеходы идут на работу, покинув дома. Они спешат, но без суеты, смешиваются на фоне витрин, такси, магазинчиков на первых этажах высотных домов. Нам думается, что каждый несет с собой свои маленькие секреты: романы, тайные свидания. Все бегут навстречу собственным перипетиям, пока солнце играет между домами-башнями в прятки. Огромное здание на углу глотает солнце, как облако: ночь посреди дня. Но вот оно выходит снова, засияв еще ярче, и мечет лучи в океан вязов: Центральный парк купается в его блеске. Затем темп ускоряется, музыка движется дальше, мелькают силуэты. Мелодия обретает устойчивость, и вот уже стемнело.

Ну что, Гершвина он тоже запорол? Публика реагировала по-разному. Американки рассчитались и ушли: не из-за того ли, что он сделал из «Манхэттена» пошлятину, а из Нью-Йорка – Пхеньян? Зато у пожилого мужчины подрагивали плечи. Что до затюканных голубков, они все боялись перейти к делу. В общем, никакой конкретики. Весь оставшийся вечер Жюльен плелся от композиции к композиции, пытаемый сомнениями и нотами. Бесплатные стаканы пива выстроились на пюпитре как дозы анальгетика. В ход шел весь репертуар Вуди Аллена: от «Энни Холл» до «Дней радио», от Сиднея Беше до Ишама Джонса, от «Разбирая Гарри» до Кармена Ломбардо. Время текло, бар понемногу пустел в ритме джаза, и, каждый раз, когда кто-то просил счет, Жюльен чувствовал свою вину.

Глава 2

Будь Сержу Генсбуру в 2022 году двадцать восемь, стал бы он играть в баре Piano Vache, чтобы дотянуть до получки? Ужасался бы так же от мысли, что потерял сноровку? Стал бы пить стакан за стаканом, чтобы заглушить страх? Вскочил бы из-за пианино, точно выпущенный алкоголем черт из табакерки, оскорбленный атмосферой этого чистоплюйского бара, где зажатая публика теряет интерес, не успеешь моргнуть? Жюльен всерьез задавался этими вопросами, пока ехал в ночном автобусе назад. Каждый раз, когда он думал над своим положением, ему невольно вспоминался Генсбур. До Ренжи оставалось еще остановок десять, но ответ и так колол глаза: Генсбур умер уже тридцать лет назад, и вместе с ним канул в небытие целый музыкальный пласт. Обугленные песни падших аристократов, ранимых пьяниц, образованных лодырей, одержимых классиками. Та музыка, писанная вручную, была на ты с Брамсом и Бетховеном и воскрешала их по щелчку пальцев, пуская водить хороводы в эпатажной пляске смерти. Музыка, под которую не потанцуешь, музыка, под которую надломленные голоса отказываются петь, разве что через силу, будто им тяжело взять ноту, тяжело пробиться из похмельного горла, где они мариновались еще до первой стопки. Петь? У Генсбура были дела поважнее. С наждачкой в горле, растрепанными до хрипоты связками, он мысленно затворился в XIX веке, откуда Гюисманс с Рембо нашептывали ему первые, уже проникнутые сюрреализмом строки, и порой сходился с ними на дне покинутости. Его рот, не нарушая поэзией композиторской традиции, открывался, выдавая текст поверх нот, как говорящее ухо.

Так что сказал бы Генсбур? Что бы он посоветовал? Продолжать играть по барам, пока однажды не выстрелишь? Пописывать свои песни в уголке, в надежде, что какая-нибудь станет хитом? Подстроиться под нынешние вкусы, податься в рэп, в поп, позаимствовать пару-тройку идеек у сегодняшних звезд? Или, наоборот, упорствовать в своих закоснелых вкусах? Признать на тысячу процентов, что ты несовременен, что ты миллениал, живущий вчерашним днем, молодой, но уже старомодный начинающий музыкант? Объявить себя проклятым поэтом, которому не грозит слава? Попробовать засветиться через какой-нибудь хайповый скандал? Или же решить, что ты – просто Жюльен Либера? Да, Жюльен Либера – музыкант с блестящей подготовкой, который робеет перед партитурами, как несчастный выскочка. Гордость консерватории, уже семь лет тянущий лямку на дерьмовой работе в ИМД, Институте музыки на дому, – конторе, полностью соответствующей своему прозвищу: «музыкальный Убер». Самозанятый, предоставляющий услуги «дипломированного пианиста и педагога» частным лицам, которые в конце занятия оценивают его на сайте. Учитель, который, несмотря на 4,8 звезды, не может выставить за дверь своих дубоголовых учеников. Гиперактивный холерик, утомленный электричками и тупой работой. Тот, кто живет в пяти минутах от международного аэропорта и не путешествует. Тот, кому под тридцать, но кто застрял в студенческой жизни. Тихоня, который считает себя певцом и никогда не танцует. Холостяк, который не вылезает из воспоминаний об упущенных отношениях. Фальшивый денди, наизусть знающий Баха, но одевающийся в H&M по скидке. Трус с манией величия, поклонник устаревших форм и давно погребенных идолов, тщетно пытающийся выдать это старье за авангард. Неуверенный гордец, мечтатель, не способный на сильное чувство, весь с головы до ног в дипломах, комплексах, сомнениях и уже затухающих амбициях.

Ночной автобус обогнул Вильжюиф. Чтобы убить время, Жюльен пролистал непрочитанные эсэмэски. Накануне ему пришло сообщение от Ирины Элеванто, координатора от ИМД: «Здравствуй, Жюльен! Ты забыл отметить в своем профиле летний отпуск. Ты не мог бы сделать это как можно скорее? В противном случае возможны недоразумения при бронировании. Спасибо! Твой координатор Ирина». Поскольку он не ответил, она повторила отправку в 14:28, потом в 16:44 и даже в 19:59, за минуту до выхода из офиса. За последние несколько остановок Жюльен набросал ответ с объяснениями. «Дорогая Ирина, – начал он вежливо, – нет, это не ошибка: я не планировал уходить в отпуск этим летом. Спасибо, что побеспокоились и хорошего вечера, ночи или утра. Жюльен».

Ну вот, подумал он, отправляя сообщение: теперь его дерьмовое лето закреплено официально. Двадцать восемь лет – тот возраст, когда над судьбой уже начинает застывать печать, когда она схватывается, как лава, смыкается над головой, ловя людей в западню их наклонностей. Нынешний день завершался так же бессмысленно, как предыдущие: в спорах усталости со скукой.

Но было и другое сообщение. За несколько часов до концерта в Piano Vache ему впервые за много недель написала Мэй. Наводя порядок в их бывшей квартире, она нашла кое-какие его вещицы, и предлагала за ними заехать. Прочтя сообщение, Жюльен пообещал себе, что скажет нет или ничего не ответит, словом, отправит ее в игнор. Но через сорок минут обещание было забыто, а он стоял у подъезда дома 26 по улице Литтре. Он заметил, что его фамилию у кнопки домофона она уже закрасила, и ему стало не по себе. Под «Карпантье» на месте «Либера» расплывалось чернильное пятно: теперь и не догадаться, что здесь когда-то что-то было. Он позвонил. Раз, другой, третий. Ничего.

Жюльен вдохнул поглубже, усиленно стараясь ни о чем не думать. Главное – не попадаться в ловушки Мэй. К слову, раз уж на то пошло: совсем не факт, что она откроет. А вдруг она нарочно выбрала день, когда ее не будет дома? А вдруг откроет кто-то из ее подруг? Или еще хуже: вдруг подругой окажется мужчина?

– Да? – доносится из домофона запыхавшийся голос.

Это она. Жюльен назвал себя, и снова повисла тишина, как будто Мэй выбирала, как лучше отреагировать, пока не остановилась на кисловато-приторном ворчании.

– Так это ты трезвонил? Я была в душе, – прибавила она с упреком, замаскированным под пояснения. – Ладно, сейчас оденусь и открою.

Прежде чем повернуть к лифтам, Жюльен осмотрел себя в зеркале холла. Вылитый ходячий труп, с бледными кругами под глазами и усталым взглядом. По крайней мере, Мэй не подумает, будто он прихорашивался. Правда, присмотревшись, он заметил в уголке правого глаза корку – признак утренней спешки. Он убрал ее пальцем и направился дальше. Но вместо того, чтобы нажать кнопку лифта, сделал пару шагов назад, к зеркалу, и окинул себя взглядом.

Зеркало отражало не только холл, но и брусчатку улицы Литтре. Справа внизу виднелся угол первых ступенек лестницы, покрытой турецким ковром, на котором будто цвели восточные цветы. Отражаясь в зеркальной поверхности, они словно отделялись от основы, по которой были вышиты. Чем дольше в них вглядываться, тем отчетливей делалось впечатление, что лепестки раскрываются. Округлые, воздушные, они будто увеличивались в размерах, становясь объемными. И вдруг возникал целый пейзаж из цветов.

Это зеркало и эти цветы обрели такую важность именно из-за Мэй. Без нее Жюльен едва бы их заметил. Но существовала фотография, сделанная тем утром, когда они впервые вошли в дом 26 по улице Литтре. Они спускались из квартиры-студии после встречи с хозяином. В восторге от предвкушения совместной жизни, они остановились в холле у выхода. Начиналась новая страница их отношений. Они знали друг друга меньше полугода, и вот решились на этот шаг. Еще пара недель, и свидания в кафе, встречи в метро на полпути от дома каждого, секс в туалетах баров, ночные эсэмэски останутся позади – как, возможно, и приступы ревности, и прочие размолвки. Все эти привычные вещи скоро сменятся другими заботами: заказать мебель, устроить новоселье, распределить домашние обязанности, научиться гладить, собирать стеллаж, обустраивать быт – и множество прочих, прозаических, но волнующих мелочей, которые входили в их жизнь здесь, на пороге нового дома.

Но пока они просто прохаживались по холлу многоэтажки. Зеркало висело перед ними как свидетель неведомого будущего, от которого кружилась голова и рождались все новые вопросы.

– Смотри, какие мы красивые! – воскликнула Мэй, указывая на отражение.

Перевод: нужно увековечить момент, то есть сфоткаться и выложить в Сеть. Жюльен мысленно вздохнул. Этот ритуал мог длиться часами, а он чувствовал острую потребность снять напряжение за кружкой пива в ближайшем баре. Но, не желая устраивать сцену, покорно смирился. Пока она извлекала из ножен айфон, он приобнял ее, как делают пары, чтобы показать, как они счастливы, и собрать побольше лайков.

– Приготовься: раз, два, три …