Вышло не очень – ракурс был выбран неудачно. Селфи в зеркале – искусство и правда тонкое: если держать телефон прямо напротив зеркала, он займет весь кадр; чтобы он не заслонял лиц, нужно держать его слегка под наклоном, где-то у подбородка. Будучи перфекционисткой, она решила переснять.

Вторая попытка. Теперь проблема была уже не в положении камеры, а в позе Жюльена, которую Мэй сочла слишком вялой.

– Положи руку мне за бедро, – велела она, – иначе непонятно, что мы неразлучная пара.

Он подчинился приказу. Третья попытка и третье препятствие.

– Улыбка, – сказала она с легкой досадой. – Слишком она у тебя натянутая: ты же не восковая статуя! Расслабься. И вообще, не обязательно улыбаться. О, придумала! Наклони голову и смотри в камеру, чтобы побольше тени во взгляде.

Потом была четвертая попытка («Лицо слишком серьезное»), затем пятая («Сдвинься капелюшку влево»), двенадцатая, пятнадцатая и так далее, пока не получилось идеальное фото.

– Ну вот! – воскликнула она наконец. – Шедеврально! Видел, какие мы красивые?

Да, они были прекрасны, особенно она. На ней был черный пиджак и такая же блузка; по плечам водопадом струились светлые волосы. У Жюльена, слева, вид был мечтательный. Задумчивый взгляд, рубашка чуть расстегнута – он отдаленно напоминал Мишеля Берже, только без его шевелюры. Портрет и правда удался: выглядел как настоящее отражение, как будто телефон слился с зеркалом, а оно превратилось в огромный экран, запечатлевший смотрящие в него лица.

Мэй тем временем старательно делала из селфи «конфетку». Ни на что не отвлекаясь, она с головой ушла в последние приготовления перед публикацией поста. Пальцы с безумной скоростью проверяли возможности платформы. Настройки освещенности. Цветокоррекция. Эффект тилт-шифт. Работа с тенью. Выбор фильтра. И, наконец, подпись: самая трудная часть.

– Ты за «Бонни и Клайд» или лучше «Подельники»?

– Бредово немного, нет? И вообще, – добавил он, скрывая нетерпение, – не хочешь сесть где-нибудь и спокойно все обдумать за стаканчиком?

Мэй была согласна: подпись нужна получше. Она загуглила: «красивые романтичные таинственные фразы». Ее затянул сайт с подборкой цитат о любви. Эту антологию алгоритм составлял по ключевым словам («чувства», «страсть», «желание»), в результате чего александрийский стих Расина или Бодлера соседствовал с юморесками Пьера Депрожа: «В любви, как в картах: если нет партнера, вся надежда на хорошую руку». Мэй целую вечность крутила перед собой хоровод изречений, пока наконец не заметила подходящее: «Страсть – это лишь предчувствие любви, лишь тоска страждущей души по бесконечности. Оноре де Бальзак». Теперь она наконец-то могла явить зеркальное селфи миру. Все официально: этим фото Мэй Карпантье (@may_crptr) уведомляла сто тридцать семь своих подписчиков, что 27 июня 2017 года она была влюблена в отражение их пары.

Пять лет спустя и лестничная клетка, и восточные цветы оставались на прежних местах. Однако волосы у Жюльена успели отрасти, усилив сходство с Мишелем Берже, а у Мэй прибавилось – сильно прибавилось – подписчиков. Правда, зеркало опустело. В нем теперь ничего не отражалось. Селфи против симулякров. Фотография против призраков прошлого. По сути, вся история их отношений свелась к тому же: к победе тени над изображением и ночи над тенью.

Глава 3

– Семь этажей за десять минут! Ты что там, в лифте заснул?

Дверь в квартиру-студию была приоткрыта. На пороге Жюльен едва не споткнулся о коробки с вещами. Мэй, стоя в другом конце комнаты, курила. На голове – тюрбан из полотенца, как будто она одевалась в спешке. Он машинально отметил, какое на ней платье. Короткое, приталенное, со странным рисунком: перепутанные бежевые веревки, которые от колыханий синего муслина сплетались в узлы и расплетались. Странный наряд для воскресного дня, подумал он. И вообще – странный стиль, совсем не тот, к какому он привык. Но вскоре он понял, или убедил себя, что понял, что именно Мэй сообщала ему платьем: она сменила образ, она теперь другая, страница перевернута. Вдобавок она даже не потрудилась нормально поздороваться. Не глядя ему в глаза, даже не повернувшись в его сторону, она старательно затягивалась сигаретой. Когда та дотлела, Мэй раздавила окурок о железную решетку перил, перегнулась и кинула его на улицу. И, желая поскорей покончить с разговором, сразу перешла к сути, как будто это Жюльен заставил ее ждать.

– Вот, – она указала на журнальный столик у дивана. – Я собрала твои вещи. Тут вроде бы все: учебник по фортепиано, ноты Хорошо темперированного клавира, наушники, карточка медстраховки.

Жюльен притворился, что разглядывает вещи. По одной сложил их себе в портфель. Стоящая поодаль, возле панорамного окна, Мэй лицом всячески выражала нетерпение. Тихонько покусывала губы, постукивала ногой, странным, почти яростным жестом закурила новую сигарету… Было совершенно очевидно, что ей не терпится поскорее его выставить. Требовалось срочно что-то придумать. Если он ничего не предпримет, сцена кончится так же, как началась: с чувством упущенной возможности. Потому он рискнул.

– Скажи, Мэй, – начал он с притворной небрежностью, – ты не против, если я сделаю себе кофе? У меня все утро были занятия, так что я еле на ногах держусь.

Неприкрытая уловка. Кофеен в этом районе полно: только перейди улицу. Но отказать Мэй не решится. Как он и задумывал, она затушила сигарету, оставила-таки свой пост у окна и прошла с ним в кухонный угол. Пока жужжала кофемашина «Неспрессо», Жюльен чувствовал, что у него отрастают крылья: наконец-то он перехватил инициативу. Он дома, в квартире, где они прожили почти пять лет, и уйдет, когда сам пожелает. А до той минуты больше не даст себя унижать девушке, которая выживает его отсюда. Жюльен видел только один выход: если все пропало и Мэй нарочно молчит, нужно загнать ее в угол.

– Раз уж мы тут стоим, у тебя сигаретки не найдется? – спросил он тоном «я-играю-в-простачка».

– Ты теперь куришь?

– Конечно нет. Но, – продолжал он в притворно наивном порыве, – вероятно, я вижу тебя в последний раз. Чем не повод для первой затяжки?

Как он и думал, Мэй поморщилась на словах «последний раз» и еще сильнее – на слове «первой». Она сделала вид, что не расслышала его слов, и протянула ему сигарету. Он выждал, прежде чем прикурить. По его прикидкам, если затягиваться как можно медленнее, у него будет еще минут пять-шесть, прежде чем проститься навсегда. Чего он надеется добиться за время этой отсрочки? Что она передумает расставаться? Что поцелует его в порыве страсти? Что расплачется и станет просить прощения? Что оскорбит его, вывалит все, что накипело? Или, как обычно, ничего не произойдет? И этот короткий тайм-аут лишь оттянет миг, когда расставание станет окончательным? А может, ему просто хочется постоять с ней рядом, пока тлеет его единственная в жизни сигарета?

– Скоро переезжаешь? – спросил он, показывая на коробки.

– В сентябре. Но я на три месяца уеду из Парижа, поэтому собираю вещи.

– И куда едешь? – продолжил он, решив и дальше засыпать ее вопросами.

– Прости, конечно, но с какой стати я должна сообщать тебе новый адрес? К чему ты вообще клонишь?

Всего четверть сигареты, а с запретных тем уже слетели печати. Миссия выполнена.

– Не хочу тебя задеть, – заговорил Жюльен мягче, еще добавив в голос простодушия, – но я просто поинтересовался, куда ты собралась ехать. Но если мне ничего нельзя спрашивать… Или ты вдруг решила, что я помчусь на край света тайно следить за тобой? Тогда это у тебя какие-то не те мысли. Тут уж я ничем не могу помочь. Впрочем, не волнуйся: даже если бы это и пришло мне в голову, я все равно на мели. Из-за переезда.

Указать противнику на его собственные противоречия и под конец решающим выпадом вызвать в нем чувство вины. Неотразимая комбинация. Мэй чуть отступила. Она сняла с головы полотенце, обнажив каре светлых волос. Ее черед закуривать.

– Для твоего сведения, я проведу лето в Нью-Йорке. С одним молодым человеком по имени Себастьен, – выговорила она с ухмылкой, замаскированной под вздох.

Нью-Йорк и Себастьен. Город, куда они в последний раз ездили вместе, и человек, который займет его место. Какая новость хуже? С одной стороны, Нью-Йорк … Они отправились туда два года назад, как раз перед первой самоизоляцией, встречать Рождество в молодежном хостеле-общежитии «Вандербильт»: 60 долларов за ночь в общей спальне с душем на этаже. О, он прекрасно помнит те бесконечные прогулки, те вечные споры с утра до вечера! Музеи и бары, которые они обходили в ритме ссор. Районы, которые осматривали, параллельно исследуя территорию своих разногласий. Мэй наскучило общество простого трудяги, считающего гроши, ей надоело постоянно искать компромиссы между серьезными запросами и скромными средствами – и прочее, и прочее, одно к одному, и, главное, всё ни к чему – одни пустые надежды и смирение. Его уже не устраивало, как она смотрит на него свысока, тем самым втаптывая еще ниже, как тянет из него силы бесконечным валом упреков и противоречивых требований, как выставляет виноватым в ее собственных разочарованиях, как навьючивает на него свои неподъемные фантазии и душит, ради того, чтобы самой дышать полной грудью. Так, в перерывах между спорами и конфликтами, ссорами и примирениями, вкраплениями любви и воплями ярости, сексом и перепалками, оба давали обещания, которые нельзя сдержать: по возвращении в Париж Жюльен сразу попросит повышения в Институте музыки на дому, попробует устроиться в оркестр, а Мэй снова станет ему доверять, и оба научатся смотреть на жизнь с надеждой. Конечно же, эти клятвы утонули еще в прибрежных водах Нью-Йорка: из-за эпидемии и взаимного отдаления.

Странно, но больше всего его возмутило другое слово – «Себастьен». Хотя, с точки зрения здравого смысла, в нем не было ничего невероятного: если у Мэй появился приятель, то по всем законам логики он должен быть конкретной личностью. Так что зовись он Себастьеном, Петером или Джоном Эманюэлем, это бы ничего не изменило. Мелочь – как вздрогнуть посреди землетрясения. Но эта дрожь привела его в куда большее негодование, чем само землетрясение, и он ничего не мог с этим поделать. Почти как в том фильме «Оскар» с Луи де Фюнесом, где его герой, узнав, что дочь беременна, вскрикивает: «Только не это! Только не говорите, что назовете его Блезом!» В двенадцать лет Жюльен ухахатывался над этой сценой: как будто именно имя Блез стало последней каплей, переполнившей чашу недоразумений, путаницы и вздора. А теперь, оказавшись ровно в том же положении, он понимал, что Луи де Фюнес отнюдь не переигрывал, изображая чувства своего героя. Плохая новость – это одно; но, когда знаешь, что у этой плохой новости есть конкретное имя, что она существует не только умозрительно, а укоренилась в этом мире как предмет – тогда ясно, что шокирует сама ее реальность и это совсем другое.

– Нью-Йорк? Могла бы хоть что-нибудь новое выбрать, – сказал он, скрывая главную причину своего возмущения.

– Представь себе, я ничего не выбирала. К тому же ты очень-то не стремился мне помешать, – парировала она, и дым окружил ее губы ореолом.