На этот счет возразить действительно было нечего. Вот уже три месяца, как она его бросила, а он все это время молчал как покойник. Ни малейших поползновений вернуть ее: ни сообщений, ни пламенных писем, ни предложений обсудить все за бокалом, ни попыток вызвать ревность, ни даже пьяной эсэмэски с проклятиями. Ничего: он просто молча исчез. Не то чтобы Жюльен перестал о ней думать, злился или похоронил все надежды завоевать ее снова – не в этом дело. Просто всякий раз, когда он собирался как-то объявиться, от самой мысли сделать шаг ей навстречу он уставал заранее. Пришлось бы бороться, цепляться, выслушивать и убеждать, обсуждать прошлое и будущее и источать энергию и ликование, как во времена их первых свиданий. Все должно было снова стать ярким, как тогда, а яркость спонтанно не возникала. У него внутри все как будто слиплось в какую-то пассивную глыбу. Мэй его бросила – ей и флаг в руки. А он, со своей стороны, будет готов к любому исходу: предложит она встретиться или потеряет его из виду, позовет или сотрет, забвение выберет или тоску. Вся история их отношений, в сущности, сводилась к этой нерешительной позе: все пять лет оба ждали, что другой наконец перестанет ждать. Бежали дни, и ожидание стало задавать фон и ритм их отношениям. Слепое, бесцельное, беспредметное. Требующее таких перемен, что ни одному событию его не утолить. Зияющее ожидание – так ждут до смерти. Жюльен с Мэй любили друг друга. И вот они смотрели, как их любовь скучает у них на глазах, пока предстоящее не скукожилось до мига, а будущее – до пустоты.

Четыре месяца спустя ожидание дало плоды. Они стояли друг перед другом, в антураже коробок с вещами и уже погасшей сигареты.

– Ну а ты? Что будешь делать летом? – спросила она наконец, когда он уже собирался ставить чашку в раковину.

– Ничего особенного, – ответил он сухо. – Во всяком случае, никуда не еду.

– Но планы есть?

– И да и нет … Недели две-три назад я начал работать над альбомом. Пока это только наброски, но я сочиняю слова для песен, составленных из фрагментов мелодий Баха. Название альбома – «От Баха до наших дней», отсылка к знаменитому учебнику по фортепиано. Если кратко, пытаюсь совместить классику и музыку для широкой публики. Я уже давно вынашиваю этот проект. Но теперь рассчитываю засесть за него как следует.

Зачем он это сказал? К его историям с альбомами Мэй всегда относилась недоверчиво. Точнее, поначалу она в них верила, пока верил сам Жюльен, сочиняя бессонными ночами первые песни, не сомневаясь, что они кого-нибудь заинтересуют. Но поскольку этот кто-то, судя по всему, не существовал в природе, Мэй постепенно разуверилась. Чем больше Жюльен упорствовал, чем сильнее забрасывал карьеру пианиста ради своих набросков, тем больше она раздражалась, глядя, как он тонет в своей одержимости. Она пыталась кое-как вернуть его к действительности. Как-то вечером, когда Жюльен ругался из-за очередного отказа, она почти наорала на него: «В конце-то концов, – злилась она, – неужто тебе еще не надоело, чтобы забить на все на это? Продюсерам ты не нужен, может, они ошибаются и вели бы себя по-другому, будь у тебя связи, но пока все так, как есть: они не видят в тебе творческого потенциала. И, кстати, не исключено, что они правы. Певец – тот выкладывается на сцене, прыгает, ширяется, руками машет, кайфует от того, что заводит толпу. С чего ты так упрямо хочешь стать Генсбуром современности? Ты не способен говорить о собственных переживаниях! Я ни разу не слышала, чтобы ты играл хоть что-то, кроме классики с джазом. Нет, честно, – кончила она, как бы вынося вердикт, – лучше подыщи место, которое тебе подходит. Оркестр в филармонии … Консерватория … Церковный хор …»

– Вот как? И о чем же будут песни? – спросила она, вероятно, чтобы убедиться, что его проект никак не связан с их расставанием.

– Точно не знаю, наверное, обо всем понемногу, – подытожил он суховато, чтобы свернуть с темы, а главное, чтобы не пришлось раскрывать настоящего названия его будущего альбома: «Вместе и порознь».

Мэй колебалась, не закурить ли новую сигарету, но в последний момент раздумала. Провожая его до двери, она замедлила шаг. Жюльен почувствовал, что она хочет что-то сказать, и не решается. Стоя на площадке, он смотрел на нее, не прерывая молчания. Платье на ней и правда было необычное: нарисованные канаты сплетались, сбегали и поднимались вдоль швов, завораживая. Они вились лианами, и казалось, что они движутся, опутывая все тело. Чем больше они путались перед глазами Жюльена, тем настойчивее Мэй молчала. На миг ему показалось, что еще чуть-чуть, и ее губы, а затем и все лицо сведет в оскале. Ничего не случилось. Лифт приехал, и его двери сомкнулись.

Глава 4

«Вместе и порознь». Ничто не выражало взгляда Жюльена на мир точнее этой фразы. Это заглавие явилось ему посреди бессонной ночи как вдохновение, когда их пара доживала последние дни. Мэй, раскинувшись звездой на другой половине кровати, спала без задних ног. Она была чертовски красива, когда не позировала. Почти детской красотой – то есть никак не связанной с сексуальностью. Что ей снилось? Из каких мыслей сплетались ее грезы? Не узнать, – должно быть, там целый мир, один из многих миров: материк памяти с нечеткими контурами, бездонный колодец, где блуждают смутные запахи и зашифрованные образы, вселенная, наконец, полная комет и утраченных сокровищ, не выразимых словами. Подумать только, что Жюльен пять лет делил с ней постель, и ни разу ему не пришло в голову понаблюдать за ней, когда она спит. Теперь, когда она не могла его слышать, как много он хотел ей сказать, сколько слов, которые улетучатся с приходом дня. Можно ли расстаться со спящей женщиной? А остаться с ней, когда она откроет глаза? Но именно так и шла их жизнь: в темноте они бок о бок, в своих разрозненных внутренних мирах, ищут солнце, от которого ничего не осталось.

В общем, «вместе и порознь». На этом мысль Жюльена останавливалась. Она цеплялась за два противоположных, но сводящихся к одному слова. В таком виде его озарение напоминало рекламный слоган какого-нибудь приложения для знакомств или соцсети. Для Жюльена между разными интернет-платформами была явная связь. Вместе и порознь они могли выразить краткое содержание его будущего концептуального альбома. История двух человеческих существ, которые неловко пытались любить друг друга в царстве лайков, смайлов, крэшей, таргетов и стикеров. Рассказ о страсти, где все началось как мэтч, а кончилось как трэш. О разрыве, запрограммированном с самого начала. О современной нелюбви в стране смартфонов.

Полунамеками в текстах будет проскальзывать пережитое вместе с Мэй. Одни песни напомнят об их бесконечных спорах, упреках, жалобах и взаимных придирках; с каждым куплетом голоса будут наслаиваться, и под конец смешаются в винегрет из бессмысленных выкриков. Вторые раскроют однообразие привычек: как постепенно стираются вспышки страсти, а тела отдаляются оттого, что слишком слились. Третьи, наконец, расскажут о том, что после. Беспорядочно всплывающие воспоминания под патиной ностальгии. Сожаления и облегчение, что он теперь один. Лихорадка разнообразных, часто противоположных чувств: ревность и свобода, жажда скорей перевернуть страницу и стыд за то, что рука поднялась ее перевернуть … Но эти отголоски – только повод. Как виделось Жюльену, цель его альбома совсем в другом: нужно через их историю запечатлеть все разрывы, порождаемые современным миром. Они с Мэй – только пример. Набросок рока. Побочные жертвы своей эпохи, эпохи Твиттера и Тиндера, которые разделяют людей, думая, что сводят вместе.

Впервые, думал Жюльен, он напишет песни себе под стать: мрачные, грустные тексты, почти стихотворения, в которых он вывернет свое нутро, выплеснет ярость и обиду. Что до самой музыки, до мелодий и ритмов, тут он даст себе волю. С попытками заигрывать со слушателем, с бессмысленными уступками последним веяниям покончено. Для «Вместе и порознь» он сочинит такую музыку, какую сам бы хотел услышать: выразит себя как есть, без позерства и притворства, не сдерживая своей страсти к Иоганну Себастьяну Баху. Нечто подобное делал Генсбур в свой самый продуктивный период, когда он гениально придумал взять темы у Бетховена, Шопена и Брамса и превратить их в хиты. Так родились культовые песни, которые исполняли Джейн Биркин, Франс Галль и он сам. Правда, как ни странно, Бахом Генсбур никогда не увлекался, хотя и высоко его ценил. Удивительный парадокс … Решить осовременить творцов былых времен и забыть самого современно звучащего. Разве не Бах был одним из главных изобретателей популярной музыки? К примеру, его кантаты оказались поразительно живучи. Местами они звучат почти танцевально, и обладают беспрецедентной для XVIII века энергетикой. Слова, конечно, малость устарели: они то славят Евангелия, то деяния германских правителей. Но Жюльен не сомневался: стоит заменить рефрены о Христе стихами о нелюбви 2022 года, и музыка Баха зазвучит современнее аккордов Анжель, оригинальнее битов Некфё.

Единственной загвоздкой было найти отправную точку. Усадить себя за работу. И вот тут-то у Жюльена все стопорилось. Пытаясь взяться за песню, он никак не мог отогнать мысли о трех предыдущих альбомах, которые сочинил за последние годы и которые все парижские продюсеры забраковали один за другим. Жюльен начинал понимать и ненавидеть этих людей: псевдорасслабленные типы в футболках, ведущие себя как бизнесмены в костюмах с галстуком. Они изображают приятных ребят, общаются с тобой на ты, гладят по шерстке и хлопают по плечу, на какой-то миг становясь тебе лучшими друзьями. Но хотя на вид они застряли в вечной молодости, их расслабленность – это их оружие. Стоит спросить, понравились ли им твои песни, как маска тут же рассыпается в пыль. Добродушие испаряется так же мгновенно, как появилось, и на смену ему вдруг приходит банкирская холодность. Они начинают объяснять, что твой стиль точно не зайдет, что он слишком старомодный или слишком новаторский, слишком стандартный или слишком странный, слишком простой или слишком сложный – словом, забей ты на это дело; тебе никогда не стать певцом, дают они понять с ноткой сожаления в голосе, как будто всему виной рок, а им и самим грустно, что так. Лучше тебе тихонько продолжать карьеру пианиста, предлагают они на прощание, чтобы в конечном счете казалось, что им небезразлична твоя жизнь. Они стараются хорошо выглядеть, даже когда захлопывают дверь у тебя перед носом. И будут гордиться своим великодушием, хотя на самом деле впрыснули в тебя худший из ядов: желчь ненависти и жажду мести. Они догадываются, что, вернувшись в свою халупу, ты будешь проклинать их во веки веков – то есть до следующего дня, когда решишь снова пойти их очаровывать. Но они остаются учтивыми. Как стражники рая, как сфинксы у врат славы, сторожевые псы несправедливого миропорядка, они всеми силами скрывают шестерни той системы, у которой на побегушках. И Мэй права: связей у Жюльена не было, а таких, как он, много.