Это все равно, что прислониться к скале. Какой же он надежный! Я чувствую, как ноги подгибаются, но я их чувствую! Значит просто мышечная атрофия вследствие долгого лежания в бессознательном состоянии.

– Вы что ж творите-то?!

Нянечка. Полы пришла помыть. А тут цирк. Точнее, хоккей. Клюшка это я.

– Все нормально, бабушка, – Лихарев закрывает меня от атаки шваброй.

– А ну в постель, живо! Сейчас медсестру позову!

– Извините, мы погорячились.

Я ложусь обратно в постель. Ноги предательски дрожат, голова кружится. Устала. Но что хотела, выяснила. Я не инвалид. Местами может быть, но эти места необходимо уточнить.

Мне главное ходить. Не то, что этому придурку, который хочет играть в хоккей после двух операций на головном мозге. И романа с вдовствующей императрицей лет этак четыреста назад.

– Лихарев, на выход, – невольно улыбаюсь я. – На скамейку запасных. Сейчас пятерка капельницы заступит на смену. Я, может, хоть усну после этого.

– Так я еще зайду? Ты прикольная.

– Конечно. Я подробности хочу. Про хоккей.

Он прямо расцветает. Это его жизнь, его тема.

– Заметано. Я перед тем, как Пашка меня свалил, та-а-кой красивый гол забил!

– Молодец. И еще хочу понять: мы с тобой в реальности целовались или под наркозом? И почему тогда он получился один на двоих?

– Да ну тебя!

Смутился. А у меня от него, между прочим, двое детей! Вот как ему об этом сказать?!

Выписка

Времечко меж тем течет. Не бежит, куда ему, в больничных-то стенах. Я уже могу вставать. Потихоньку могу ходить, пока еще по стеночке. А Лихарев так и вовсе – одной ногой за порогом.

Но явно не торопится. Хотя весна за окном, так хочется на волю! Я все чаще ловлю на себе вопросительный взгляд Ивана. Неужели вспомнил?!

И хоккеиста моего почему-то не выписывают. Хотя, чего его здесь дальше-то держать? В окно я вижу его друзей. Крутые такие парни. Убойные просто! Хоккейная команда. Ни единого шанса познакомиться с ними у меня раньше не было.

На хоккей я не хожу. Игры не смотрю, даже в фоновом режиме. У меня другие интересы. Дорамы. Одну из которых я себе и сочинила, чтобы выжить.

В открытое окно я слышу, как парни ржут. Весело им. Да еще весна. По больничному скверику фланируют хорошенькие медсестрички. Спускается Лихарев. И все становятся серьезными.

Я хочу знать подробности. У Лина спрашивать бесполезно. То есть, у Лихарева. Он и сам может не знать, почему завис здесь, в Москве. Поэтому плетусь к нашему лечащему врачу.

Сан Палыч аккуратен, дотошен, трудолюбив. Образец зав отделения. Симпатичный. Хотя не герой моего романа. Моего отправили на процедуры, бинты снимать. На этот раз окончательно. Следующий этап – выписка.

– Катя? Заходи, садись.

– Спасибо.

Плетусь к диванчику, на который пристраиваю свой тощий зад. Откидываюсь на спинку: по щекам струится пот. Ловлю на себе внимательный взгляд Сан Палыча. Силюсь улыбаться:

– Я в порядке. Куда меня головой-то положило?

– На бордюр.

– Хороший был бордюр. Крепкий, – невольно трогаю голову. – Скажите, вы считаете меня нормальной?

– Язвишь ты, как здоровый человек.

– Это мой способ защиты. Не рыдать же. Хотя на самом деле мне хреново. Но я не жаловаться пришла.

– А зачем?

Он щелкает мышкой и всем корпусом поворачивается ко мне. Типа: внимательно.

– Скажите, Лихарев сможет играть в хоккей?

– А ты ему кто? Чтобы я отвечал на твои вопросы. Это ведь врачебная тайна. Твоего имени нет в списке лиц, которые могут получать исчерпывающую информацию о состоянии здоровья Вани.

– Я его девушка.

– Девушек на свете много.

– Ну, хорошо: невеста.

– Катя, ты замужем!

– Официально да. Но фактически уже нет. Я хочу подать на развод, потому что встречаюсь с другим.

– Где?! В больничной палате?!

– Место не имеет значения. Главное, что у нас чувства.

– И ты хочешь, чтобы я поверил в твою историю?! Будто бы ты перенеслась в Средневековый Китай и перетащила туда и Лихарева?!

– В эпоху Мин, – уточняю я. – В альтернативную историю. Я поначалу путалась в китайских именах. Пока себя и Лина туда вписывала. Лихарева то есть. Но в итоге мы вписались. И удачно. Мы там поженились.

– Пожалуй, тебе тут надо задержаться. Головой ты серьезно ударилась.

– Понятно: вы мне не верите. А как насчет хоккея?

– Но зачем тебе это знать?

– Хоккеисты хорошо зарабатывают, особенно за океаном. Лихарева уже почти позвали в НХЛ. Хочу жить богато. Лобстеров есть на Карибах и любоваться Мальдивскими закатами на вилле с бассейном. Вон, Овечкин, звезда-звезда! Куча рекламных контрактов, мировая слава. А Лихарев чем хуже? Тоже огромный, и тоже форвард. Так как?

– Катя, Катя, – качает головой Сан Палыч. – Какие Карибы? Ты не долетишь.

– А если долечу?

– Упрямая ты. И хитрая. Но меня не проведешь. Не на деньги ты заришься. В самом деле, веришь, что у вас с Иваном общая судьба. Что вас где-то там соединило. Но я тебе правду скажу: Иван не сможет больше играть в хоккей. У Лихарева серьезная психологическая травма. Плюс рефлексы нарушены.

– А подробнее? Говорите уже.

– Понимаешь, он забыл, как играть в хоккей, – Сан Палыч, похоже, смущен. А уж как я смущена! Что значит, забыл?! – Нейроны штука тонкая. Какая-то часть мозга Лихарева находится в блоке. А вот что ее заблокировало… Или кто. К тому же лед это лед. Твой будущий муж, если, конечно, ты не врешь насчет ваших отношений, сможет твердо ходить по земле. Но хоккей это спорт здоровых людей. Очень здоровых. А если Ване шайба в лоб прилетит? Или клюшкой по голове ударят? Риск велик. Там две сложнейших операции было! Лихарев запросто может оказаться в коме. Или вообще умереть.

– Но и Ваня не рядовой парень. У него могучий организм.

– Поэтому Лихарев еще жив. И относительно здоров. Но со спортом придется завязать. Даже с любительским.

– Поняла вас.

– Но не сдалась, так?

– Да. Куда ему? Охранником к какому-нибудь олигарху? Таксистом? Он самолюбивый.

– Живут как-то люди. Никто не виноват в том, что случилось. Ни с ним, ни с тобой.

– Спасибо за информацию, Александр Павлович, я это учту.

– Ему только не говори.

– За кого вы меня принимаете?

… Сегодня прекрасный майский день. В больничном скверике бесцеремонно расцвела сирень. Махровая, похожая на пломбир, только он не тает на нежном майском солнце, а запекается сахарной корочкой. Ветки нахально лезут в окно, и как пахнут! Моя голова кружится уже от этого запаха, а не от последствий трехмесячной комы.

Наваливаюсь грудью на подоконник и жадно дышу. Я люблю сирень. Обожаю весну. И я хочу жить.

– Спускайся, погуляем, – слышу я под окном знакомый голос.

Я на первом этаже. Стекла сюда кое-как из своей палаты, словно сырое яйцо, подолгу зависая каплей на каждой ступеньке, и у окошка решила передохнуть. Прикидываю: дверь далеко. Которая входная. Лихарев протягивает руки:

– Сигай через подоконник.

– Ты нормальный?!

– Сан Палыч сказал, что физически я здоров. А ты весишь меньше, чем мешок с мукой. Хотя я бы и мешок поднял, – хвастается дурачина.

Но до двери ползти лениво. Да еще ступеньки. Рискну!

Кое-как переваливаюсь через подоконник.

– Что ж вы творите, ироды?! Да кто ж вам разрешил?!

– Спокойно, мамаша, – Иван подхватывает меня в воздухе, спасая от гнева нянечки.

Я в мужских объятьях, в кустах сирени. Романтика! Лихарев ставит меня на ноги, срывает ветку с белыми махровыми цветками и кидает ее в окно, нянечке.

– Варвар! – качаю головой я. – Зачем сирень ободрал?

Но над головой тихий вздох. Мои гринписовские принципы там не разделяют. «Мамаша», заполучившая ветку сирени, довольна. И с кляузой на нарушителей больничной дисциплины к Сан Палычу не спешит.

Мы какое-то время стоим в кустах, в ожидании нагоняя. Но я слышу лишь, как мощно бьется над ухом Ванькино сердце. Обормот притиснул меня к груди и уткнулся носом в мою макушку. Что он там вынюхивает, интересно? След женщины, которую потерял в другой эпохе и в другой стране?

Я колю его кулачком в грудь, костяшками согнутых пальцев и отстраняюсь:

– Пусти.

– Поговорить надо, – Лихарев серьезен, как никогда. Видимо, на что-то решился.

Висну на своем хоккеисте, который осторожно ведет меня на лавочку. Усаживает, прислонив к резной деревянной спинке, а усевшись рядом, уже к себе, к своему плечу:

– Не упади. Меня держись.

– Чего хотел-то?

– Меня выписывают.

– Поздравляю.

– Хоккеисты хорошо зарабатывают, чтоб ты знала.

– Да уж Овечкина, где только не вижу. И гонорар, и рекламные контракты.

– Причем тут Овечкин? – злится мой витязь распрекрасный. Понятно: ревнует к чужой славе. Все они хотят в книгу рекордов Гиннесса. – Короче: друзья решили мне помочь. Тренер. Даже враги-соперники. Тот же Пашка Басмач. Спать говорит, не могу, зная, что тебя покалечил. Я ж не со зла. Гол пропустили, а кто виноват? Защитник. Вот и приложил. Мне оплатили трехмесячное пребывание в крутом реабилитационном центре. Надо будет – продлят. У меня тоже деньги есть. Ты поедешь со мной.

– У меня денег нет. На крутой реабилитационный центр. И с тобой в одной палате я лежать не могу. Даже если я твоя невеста. Это не свадебное путешествие.

– У тебя будет отдельная палата. Я условие выдвинул: или с тобой или никак.

– Зачем?!

– Ты мне нужна.

– Лихарев, брось. Я чужая жена помимо того, что чокнутая.

– Где он, твой Игорь? В Гималаях, как ты говоришь? Увижу этого гада – убью! – он сжимает огромный кулак. – Пусть лучше там и остается, вне зоны моей досягаемости… А меня девушка тоже бросила.

– У тебя была девушка?!

– Меня почти в НХЛ позвали, – усмехается Лихарев. – Кто ж в Канаду не хочет? Да на всем готовом. Но вышел облом. Я теперь бесперспективный. Она к фигуристу ушла.

– А сама кто? Тоже фигуристка?

– Угадала.

– Я устала. В палату хочу, – голова все больше кружится. И от запаха сирени и от Ванькиных слов.

Рыцарь без страха и упрека. Свалился на мою голову.

– Короче: я тебя отсюда забираю. Транспортировку обеспечат по высшему разряду.

– И что они скажут, твои друзья? Посмотри на меня. Представляю, с кем ты раньше встречался. С какой девушкой. Хоккеист, форвард, талант. Небось, красотка. Эти, как их? Тройные аксели прыгает. А я ногу даже на десять сантиметров от земли не могу поднять. И секунд десять так простоять.

– У тебя есть стержень.

– Чего?!

– Ты упертая. Если мне кто и поможет, то это ты. Я хочу в хоккей играть. Ну, пожалуйста! Ты имеешь доступ к моему сознанию.

– Откуда ты такие слова знаешь?!

– Я внимательно слушал, когда ты говорила.

– Ты даже не понимаешь, насколько все серьезно! Какой у тебя рост?

– Ну, сто девяносто три.

– Плюс коньки. И ты с такой высоты сверзился на лед! Как у тебя только мозги по нему не растеклись!

– Черепушка крепкая, – он трогает шрам на лбу. – Но там и в самом деле какие-то блоки остались. Сказали, психолог нужен.

– Психотерапевт.

– Один фиг. Я-то знаю. Мне ты нужна, не врач.

– Договаривай, Лихарев.

– Понимаешь, Катька, меня как подменили. Будь я ролевиком, без проблем. Так и вижу себя с двумя мечами в руках. И в броне. А на льду не вижу. Верни мне меня, а?

То есть, транспортировать его обратно в Россию, в наше время. Со дна пропасти, в которую мы оба загремели. Но как?!

– Не молчи, – хмурится мой князь. – Говори прямо: поедешь со мной?

Прикидываю: а что я теряю? Нам обоим нужна помощь. Мне как-то надо здесь адаптироваться, в этом мире. А я пока не представляю, что смогу делать, кем работать, на что жить.