Лин лишился их в раннем детстве, его подобрали солдаты в разоренной деревне. А моя приемная мать подставила меня, отправив в Запретный город вместо родной дочери. Загибаться от тяжелой работы на императорской кухне. После чего растворилась во мраке. Я даже не пыталась искать эту даму. Мы все равно чужие.

Поэтому второй наш поклон этому алтарю.

А после…

Мы стоим друг перед другом.

– Обменяйтесь кольцами, новобрачные.

Что за бред?! Это всего лишь мои воспоминания о церемонии, через которую я прошла, будучи просто Катей. В другом мире. А сейчас передо мной князь Лин Ван. Который кланяется мне первым.

Я спохватываюсь и отвечаю. Раз, другой, третий…

Теперь мы муж и жена. Я сделала то, что он хотел. Наши судьбы навек соединились. Это что-то должно означать.

Нас ждет еще много-много перерождений, согласно буддизму. Но в каком-то из миров, в какой-то из жизней мы обязательно должны встретиться.

– Я буду ждать тебя, Лин!

– А я тебя.

Мы выходим на солнечный свет и невольно щуримся. Как же высокого-то! Я стараюсь разглядеть крохотную фигурку Хэ До, который остался у входа в центральный храм. Вниз от еще одной статуи Будды, центральной, ведет широкая длинная лестница. За ней ворота. А за воротами наши повозки и слуги.

Куда он подевался, этот несносный евнух? Внизу никого. Я невольно вздрагиваю: где-то упал камень и покатился по крутому склону. Может, это Хэ До?

Мы с мужем осторожно начинаем спускаться. А вот и мост. Он выглядит вполне надежным. Сюда я шла без трепета. С десяток шагов над пропастью – пустяк. Тем более рядом Лин.

Я иду и улыбаюсь. Ярко светит солнце. Вокруг летают ласточки. За мной, страхуя, идет мой муж. И вдруг я чувствую, как из-под ног уходит опора.

Мост рушится, и меня отбрасывает на Лина. Я ору от страха, но звука нет. Я понимаю: это все. Последние мгновения.

Отпихиваю Лина, пусть хоть он выживет! Держись за выступ, дурачина! Ты еще можешь до него дотянуться! Но князь меня не отпускает:

– Не бойся, Мэй Ли. Только вместе…

По моему лицу чертит ласточкино крыло, рисуя на лбу невидимый крест, и мы с любимым летим в бездонную пропасть…

Наши дни…

– Открой же глаза, Катюша! Ты пришла в себя, у тебя веки дрожат! Ну, пожалуйста! Открой, родная! Ты же можешь!

Голос мамин. Снова сон? Мне страшно. Я знаю, что могу. Но не хочу. Совсем не хочу.

Я хочу остаться в том, придуманном мире, который долгое время был моим убежищем. Моей жизнью взамен той, которая почти оборвалась. Если бы не это, я бы давно сошла с ума. Но мой молодой и здоровый организм, выстоял.

Я пришла в себя.

Мамино лицо, как в тумане. Это слезы, которые льются из моих глаз, отвыкших от любого света. Даже тусклого ночного. Они ведь долгое время были закрыты.

Долго это сколько?

– Очнулась? Невероятно!

А это уже, похоже, врач. Перед глазами белое пятно: халат. Лица пока не могу разглядеть, но если судить по голосу, мой лечащий врач еще не старый.

Его позвали, как только приборы, которыми я облеплена и обставлена со всех сторон, показали динамику. Мне в глаз светят фонариком.

– Реакции в норме. Как ты себя чувствуешь, Катя?

– Что… со мной… было? – Я, будто камни во рту ворочаю.

Язык сухой, горло тоже ссохлось. Сколько же я молчала?

– Ты была в коме. Хотя, твое состояние по-другому называется с точки зрения медицины. То, в котором ты просуществовала три с лишним месяца.

Всего три месяца?! Я же прожила за это время двадцать лет! В том, другом мире!

– Ккккак? – стараюсь не заикаться. Но мысль свою выразить еще не могу. Хорошо, что мой врач понимает все с полуслова.

– Синдром запертого человека. Причем, первая стадия, самая тяжелая. Ты не подавала признаков жизни. Удивительно, как ты вообще выжила.

Как выжила? У меня была персональная святая и ангел-хранитель. Был Лин. Были дети. Обязанности. Целый мир, настолько интересный, что я изо всех сил цеплялась за жизнь.

Я любила, страдала, придумывала себе неодолимые препятствия и без колебаний бросалась в бой. Как говаривала моя бабушка: болит, значит, живет.

Я не придумала себе уголок рая, где можно безмятежно наслаждаться негой и покоем. Там бы я и загнулась. Смирилась со своей участью. И уплыла бы на белом облаке в небытие.

А я выжила. Но как же мне больно теперь! Не только голова, но и душа разбита в кровь. В этой реальности я инвалид. Хоть врач и сказал:

– Ты относительно недолго была в коме. Три месяца, не года ведь. Прогноз благоприятный.

– Благоприятный насколько? Черепно-мозговая травма, да? И что я себе отбила? Какую часть мозга?

Мне все еще трудно говорить. Хотя прошло уже несколько дней, как я очнулась.

– Ходить ты будешь, – он отводит глаза.

– А еще что смогу делать?

– Жить.

– А качество этой жизни? Мне всего двадцать пять.

– Все будет зависеть от тебя.

– Я детей хочу. Работу нормальную. Не лежачую. Пока у меня никакой нет.

– Ты тяжело больна.

– Группу дадите?

– Пока да.

– Спасибочки. Не первую, это понятно. Но на вторую могу рассчитывать. И на пенсию. Когда меня выпишут?

– Тебя надо понаблюдать.

– Диссертацию пишете?

– Ну, зачем ты так? Хотя твой случай уникальный. Ты ведь мне расскажешь?

– Как выжила? Я же сказала: придумала мир, в который переселила свое сознание. И прожила там двадцать с лишним лет.

– Сколько?!

– Почти состарилась. Двух детей родила. Замуж вышла.

Кстати… Здесь-то я тоже замужем! Но у моей постели только родители. Подружки заходили, с бывшей работы. Вряд ли я на нее вернусь. Но их пока не пустили.

Ко мне в реанимацию можно только ближайшим родственникам. Сказали: вот переведут в обычную палату…

Но муж-то, он ближайший!

– Мама, а где Игорь?

– Он… в командировке.

– Я могу ему позвонить? Дай мне, пожалуйста, телефон.

– Там связи нет.

– Игорь что, в Гималаях? Работу поменял? Раньше его не посылали в командировки даже в ближайшее Подмосковье. И кем же он устроился в Гималаях? Медведем, туристов развлекать? Пусть позвонит мне сам. Поговорить надо.

– Он… очень занят.

– Ты можешь сказать мне правду. Я не расстроюсь. Молчишь? Хорошо, я скажу. Игорь не поверил, что я выживу. Или нет. Он этого испугался. Он же заставил меня сделать аборт. А тут жена – овощ. Это еще хуже, чем младенец. Ребенок вырастет, а вот жена-инвалид новое здоровье не отрастит. Игорь беспокоится, что нас теперь не разведут? Передай ему, что я не имею претензий. Он может сойтись с девушкой здоровой, которая будет готовить ему еду, убираться в квартире, мыть посуду. А я, как только мой статус изменится, сама подам на развод. Проблем никаких.

– А, может, не надо горячку пороть, Катюша? Муж все-таки. Вот окрепнешь, и я ему позвоню. Он тебя увидит… почти прежней.

– Он сильно испугался? Когда я выжила?

– Катя! Что ты такое говоришь?!

– Иди, мама, я устала. Спасибо за заботу. За то, что вернула меня. Тебе-то я нужна любая. Но сейчас я хочу отдохнуть.

Откидываюсь на подушки. Я и в самом деле слишком уж много сегодня говорила. А я еще такая слабенькая. С кровати не могу встать. Три месяца провалялась в своем саркофаге! Как там? Синдром запертого человека? Нехилый такой диагноз.

У меня еще и нога сломана, как врач сказал. Срослась, не срослась, ХЗ. Встать-то я не могу. За три месяца кость по любому срастается, но тут ведь человек был заперт сам в себе. На груди тоже повязка.

Дознаватель сказал, что вина за ДТП на пешеходе. Который пересекал дорогу уже на красный. Какой на фиг красный?! Оно моргало! Но тот, кто меня задавил, избежал уголовной ответственности. Даже в больницу не пришел. Что ж за карма такая?

Мама уходит. Отец работает с утра до ночи, он старается выкроить время для посещений, но я сказала, чтобы не рвался, дождался выходных. Еще и его жалостливый взгляд на себе ловить. Знаю, что хреново выгляжу. Лицо землистое, волосы серые, сальные, исхудала. Точнее, истаяла. Смерть с косой, и та краше.

Майские вечера меня убивают, небо лишь сереет, а по-настоящему темнеет поздно, и я не могу уснуть. Такое чувство, что на всю жизнь выдрыхлась. Ворочаюсь, стараясь свить гнездо из одеяла и пары подушек. Улечься поудобнее. И снова уйти в свой мир.

Как там Лин? Ах, да. Он же умер. Мы погибли, сорвавшись в пропасть…

Лииииин… С моих губ невольно срывается стон.

– Не спишь? Может, пить хочешь?

– Кто здесь?!

– Свои.

Я вижу в дверном проеме внушительную фигуру. Размером с весь этот проем. Кажись, мужик. Голос такой… сочный.

– Я войду? Можно?

– Как будто я могу тебе помешать.

Он медленно, слегка пошатываясь, подходит, берет с тумбочки стакан и наливает воду из пластиковой бутылки. А я силюсь разглядеть лицо ночного гостя. Голова у мужика забинтована. Волосы темные, те, что торчат поверх заляпанного бинта. Нос крупный, прямой, подбородок массивный, губы… такой знакомый изгиб, я не раз им любовалась.

У меня что, опять глюки?!

– Я сяду, можно? Хожу-то я еще не очень. Мне б табуреточку.

– Ты кто?!

Мужик плюхается на стул, и я невольно пугаюсь. Раздавит ведь казенную мебель своими габаритами! А он сует мне в руку стакан:

– Ты пей.

– Спасибо, – я машинально делаю глоток. – Ты хоть человек? Не плод моего больного воображения?

– Ага, человек. Из соседней палаты. Я к тебе каждый день хожу. То есть ходил. Пока ты без сознания лежала. Приоткрою дверь и смотрю. А сегодня набрался храбрости и решил познакомиться.

– Зачем ходил-то?

– А чтобы понять: мне хоть и хреново, но я все ж не овощ. Меня в нейрохирургию из Магнитогорска перевезли. У нас врачи не такие хорошие, как в Москве. Я тоже в реанимации валялся. Но недолго. И думал: лучше бы я умер.

– Хочешь на жизнь пожаловаться?

– Нет. Просто поговорить.

– Я Катя.

– Лихарев Иван.

– Кто?!

Лин Ван. Созвучно. Неужто это я его себе придумала?! Но как?! Нашарила своим помутненным сознанием в соседней палате?! И он откликнулся?!

– Я тебя видел когда был под наркозом. Мне две операции сделали, одну в Москве. Во, – он показывает на бинты. – Четыре часа в мозгах шарили. А я в это время с кем-то целовался. С тобой, похоже. Но ты была в каком-то чудном платье. И сам я почему-то мечом потом махал. Во глюки!

– Меня машина сбила, а тебя кто?

– Пашка Басмачов. Защитник бело-голубых. Я башкой о лед ударился, шлем слетел. Говорят, судороги были, а языком чуть не подавился. Игру, понятно, остановили.

– Игру?!

– Я хоккеист, форвард. Таранного типа.

– Понятно, что таранного.

В палате стало тесно. Лихарев огромен. Значит, в этой жизни мой князь хоккеист. Весело!

– Ну, рассказывай дальше, – вздыхаю я.

Нет, лучше не стало. Там с геометрией по-прежнему проблемы. И с пространственным воображением.

– А чего рассказывать? Я Пашку не виню, момент был игровой. Только моей карьере теперь конец. А я приглашение ждал. В Канаду. Я ж ничего больше не умею. Вот и думал: лучше бы я умер.

– Успеешь. Ты вот что… Помоги-ка мне сесть.

– А мне от зав отделением не влетит?

– Ты же вперся сюда? В палату к одинокой женщине. Не побоялся. Что не одетая. Что в домогательствах обвинят. А зав отделением боишься.

– Да я как-то об этом не подумал…

Думать это не твое, мы эти функции еще в прошлой жизни разделили, Лин! Господи, я вообще о чем?! Какой на фиг Лин! Это Лихарев Иван, форвард таранного типа! Вздыхаю:

– Не бойся, я пошутила. У меня больше половина функций еще не восстановилась. Так что я средний род. Просто хочу понять: ноги не держат, потому что ослабли, или это паралич? Я ведь в нейрохирургии?

– Точно.

– Давай, форвард. Подставь-ка мне могучее плечо. Сам-то не упадешь?

– Спрашиваешь! Я хожу еще плохо, но на ногах стою уверенно. Главное, чтобы голова не закружилась. Никак от этого не избавлюсь.