Меня разбирает нервный смех. Но я все же повинуюсь и вскоре, вполне ожидаемо, теряю равновесие. Не успеваю я ахнуть, как чувствую жесткую хватку на моей руке.

– Зачем ты заставляешь ее делать это с закрытыми глазами? Глянь на нее, она ровно стоять-то не может. А если ушибется, кто отвечать будет? – парень не на шутку зол.

Но мне наплевать на его слова и на то, что они разговаривают, будто меня здесь нет. Парень просто Бог Олимпа. Загорелая кожа обтягивает идеальное в меру накаченное тело. Он выше меня на голову и даже блондинка поднимает глаза, чтобы ответить ему.

Я не слышу, что она говорит: все мои мысленные усилия направлены на то, чтобы запомнить, как выглядят его выгоревшие кудрявые пряди, спадающие на лицо. Ясные синего цвета глаза делают его кожу еще темнее. Точеный прямой нос переходит в чувственные губы, и я склоняю голову на бок, чтобы получше его разглядеть. Черт возьми, ему место на съемках рекламы, и никак не в хлорированном бассейне.

– Здрасьте, спасибо, что поймали, – пищу я, отчего Памела ухмыляется.

Парень бросает на меня взгляд и, ничего не сказав, идет дальше по своим делам.

Все. Теперь точно я не способна двигать конечностями. Они у меня подгибаются – и не ясно отчего: то ли от несвойственной им нагрузке, то ли от магического воздействия парня в бордшортах, так идеально сидящих на его бедрах.

Да, этот парень даст фору любому из нашей школы…

– Я тебе посоветую взять несколько уроков по скейту – очень полезно для серфинга. Это почти то же самое, только на бетоне. У Рафаэля как раз освободилось место в расписании. – Она кивает на парня, который только что поймал меня, и подмигивает.

Я представляю, какое впечатление произвело мое пускание слюней на ходячего Кена.

– Мне кажется, мне достаточно и ваших пыток.

Памела смеется в голос и тут же из горгульи превращается в человека.

– Поверь мне, с Рафом пытки в разы приятней. Тем более, что первое занятие скейтом идет как подарок к пакету с серфингом. А у тебя, девочка, с балансом беда. – Она поворачивает свою хорошенькую голову, вытягивая и без того длинную шею. – Раааф? Раф, подойди.

– Не надо, – трясу руками, в отчаянных попытках спасти ситуацию, но уже поздно.

– Нашей девочке, Риве, понадобятся твои занятия скейтом. Ты когда свободен? Я не смогу научить ее держать баланс не то, чтобы за десять занятий, но и за всю оставшуюся жизнь, и еще половину загробной.

Раф улыбается широкой улыбкой, и переводит взгляд на меня.

– Честно, не надо. Я и серфингом не очень-то хочу заниматься. Мне, знаете, подарили уроки, хотя это совсем, НУ СОВСЕМ, не мое. Посмотрите на меня, – провожу рукой по себе в простом черном слитном купальнике без единой надписи, – разве я похожа на, – невольно протягиваю руку в сторону Памелы, и тут же делаю заметку, что неплохо бы узнать ее имя.

Мои жесты вынуждают Рафа оценить и блондинку, и меня. От этого мои щеки краснеют и горят – мне в зеркало смотреть не надо – я это и так чувствую.

– А мне кажется, с тобой все в порядке, и Пам к тебе не справедлива.

– Пам? Тебя так зовут?

О, боже… У меня к чертям отсутствует чувство такта. Где вообще мое воспитание?

Раф смеется.

– Она похожа на Памелу Андерсен, ну знаешь, из «Спасателей».

Я усердно качаю головой, едва сдерживая улыбку.

– То есть все тебя так зовут, а на самом деле…?

– Я Валерия. Но Пам уже привычнее. Зови меня так.

– Хорошо. Но на скейт все равно не пойду.

– Четверг в четыре. Здесь.

Меня игнорируют или просто не слышат?

– Она будет, – заверяет его Пам и дает мне еще несколько заданий, чтобы добить окончательно.

Домой я еле приплетаю ноги. Но при этом у меня какое-то странное, противоречивое моему физическому состоянию, чувство – будто я здорово отдохнула.

Набираю номер Насти, чтобы удивить ее тем, что хожу на серф. Но удивляться приходится самой.

– Рив, прости меня, что сразу все не рассказала, просто было не с руки. Теперь, когда все стало серьезно, я не могу от тебя это скрывать.

– Как что-то могло стать серьезным за пару дней? Ты попала в секту?

– Хуже. Я влюбилась.

Я прыскаю от смеха. Она меня явно разыгрывает, но меня не так-то просто провести.

– Ага, влюбилась она. А я еще и на скейт пойду.

– Да брось ты, я с тобой откровенно говорю, и мне, к слову, не так-то просто это дается, так что не язви. На скейт она пойдет.

– В четверг в четыре. Я тебе фото пришлю.

– Буду ждать.

– Ладно, извини. Ты не шутишь сейчас? Ты, Настя, моя подруга времен горшка, официально заявляешь, что влюбилась?

– Угу.

– И в кого, позвольте узнать? Только не говори мне, что это Курт Кобейн или кто-то в этом роде?

– Некрофилией я не страдаю, и нет, он живой, и он здесь, вернее, я здесь. У него дома. Я у него дома уже третий день. – Подруга переходит на шепот, и я понимаю почему. Такие вещи вслух не произносят. – Официально, конечно же, я у тебя дома, но ты же знаешь, меня никто искать не станет.

– Стой! Ты…у него дома? Третий день? Черт, Настя, ты в своем уме? Теперь тебе точно придется сюда приехать, чтобы все мне рассказать!

Настя смеется в ответ, и в течение следующего часа с подробностями рассказывает мне о том, как на дискотеке подошла к солисту группы Трюфель, тому самому, что пел вместе с Антоном. А я-то думала, куда она пропала? Рассказывает, как предложила ему прогуляться, хотя у самой дрожали руки от одного его вида. Я же ни разу на него не взглянула, все мое внимание было приковано к парню моей мечты. Но я молчу про это. Я никогда-никогда не рассказываю про свои влюбленности. Тем более, в свете последних событий, мое признание в любви к мальчику, которого я даже не знаю, будет звучать как минимум по-детски.

Трюфель этот классный, красивый, круто поет и играет на гитаре как бог. А еще он студент третьего курса. В общем, мужик уже. Они встречались каждый день, и потом она совсем потеряла голову. Когда родители уехали на два дня, он остался у нее, и тогда все случилось.

Господи, и меня нет рядом с ней, чтобы поговорить об этом! Это же конец нашего детства! Настя теперь настоящая женщина! Я еще долго расспрашиваю ее о том, как это было, и она все рассказывает в подробностях, от которых у меня немного кружится голова. Не знаю даже, радоваться за подругу или грустить. Но это жизнь, и она идет. Мы выросли, хотя, иногда так хочется вернуться в то время, когда мы бегали по гаражам, и на нас кричали разъяренные автолюбители, ковыряющиеся в своих полусгнивших колымагах. Оставшийся вечер я все вспоминаю наше с Настей детство, и меня охватывает какая-то щемящая меланхолия.

Глава одиннадцатая

Антон

Барабаны уже записаны под метроном, и бас-гитара уже готова. Ребята постарались, и достаточно быстро отработали. Конечно, моя песня простая, и они по минимуму участвуют в ней, и то только потому, что отец решил: соло-гитара – это слишком плоско. Она хороша, когда ты играешь на сцене. Такие песни – словно передых среди более резких, объемных песен. Особенно, если это роковые песни Трюфеля. Но для записи в альбом она не тянет. Поэтому, после оперативной сводки настал мой черед. И когда я приезжаю в студию и распаковываю свою гитару, на которой я вчера поменял струны и которую настраивал половину вечера, чтобы в ненужный момент все не полетело к чертям собачим, то застываю в изумлении. Все ребята из папиной группы здесь. Хотя сегодня у них выходной после вчерашнего концерта в каком-то клубе, где, по слухам, они зажгли по полной. Некоторые лица немного помяты – они любят приложиться к спиртному до концерта, так сказать, для разогрева. Да и во время, и после – тоже. Из всех членов группы семейный только один – Максим. Остальные пускаются во все тяжкие в такие ночи.

По груди расплывается теплая волна: благодарность ребятам за поддержку. Ведь свою работу они уже выполнили, и им предстоит слушать бесконечные записи и перезаписи моих неудачных дублей.

Я прослушиваю дорожку с барабанами и басами и радуюсь, как плотно она звучит. Просто класс! Это, и то, что ребята готовы поддержать и подсказать мне в любой момент, где мой косяк – все настраивает на нужный лад.

Я устраиваюсь на стул и несколько минут разминаю свой инструмент и, к моему удивлению, гитару мы записываем достаточно быстро – всего за полчаса, после чего мужики хлопают меня по плечу и поздравляют. Все уходят, и я остаюсь один на один с Олегом и вокалом. Здесь нужна суперконцентрация. Здесь нужен настрой. Именно поэтому группа ушла.

Я беру микрофон и после директив Олега, пробую голос.

– Чуть ближе, придвинься немного ближе, – звучит голос Олега в наушниках, и я тут же выполняю. Я хочу сделать все как можно лучше, хотя, понимаю, что для первого раза ему придется потрудиться, чтобы привести в соответствие звук. – На куплете наоборот, отодвинься, мы потом усилим звук.

Я киваю и закрываю глаза. Но у меня ничего не получается. Мой собственный голос, наложенный на музыку, сбивает меня, и я начинаю нервничать. К тому же я все время пытаюсь перекричать музыку. И на десятом дубле уже готов разнести студию на кирпичи.

– Давай сделаем по-другому, – слышу знакомый голос.

– Какого черта, Олег? Я же просил, он мне только мешать будет!

Отец что-то говорит Олегу и склоняется над микрофоном в режиссёрской.

Еще этого мне не хватало! Я и так на взводе!

– Малыш, мы сейчас отключим твой голос из наушников, будешь слышать только музыку. А если захочешь услышать себя, немного отодвинь наушники, ладно?

– Хорошо, давай попробуем. – Я уже в таком отчаянии, что сомневаюсь в успехе мероприятия.

Но трюк отца срабатывает, и я порядком успокаиваюсь. Отец заходит ко мне и отодвигает один наушник от моего уха. Он приближается к микрофону и дает Олегу сигнал подавать музыку. Тут я чувствую его руку у себя на плече.

Этот жест мигом переносит меня в прошлое: я в детском саду, и до дрожи в коленях боюсь читать стихи на аудиторию, состоящую из чужих мам и бабушек. Все смотрят на меня, а я не могу вымолвить и слова. Тогда мама выходит и встает рядом со мной. Она берет меня за руку и, улыбнувшись, кивает. Тогда она прочитала стих вместе со мной, и это было так круто.

С грустью замечаю, что это был единственный раз в жизни, когда она меня поддержала. Но эта поддержка осталась со мной на многие годы.

Отец, сам того не зная, сейчас сделал невозможное. Он на доли секунды вернул мне маму. И теперь микрофон, и наушники – все стало незначительным. Я пою эту песню для нее. Мой голос звучит искренне, мои слова полны боли и тепла. Я пою ее для единственного человека в моей жизни, за полминуты разговора с которым я отдал бы всю свою.

Глава двенадцатая

Рива

Я прихожу в клуб ровно к четырем часам. На мне кроссовки, джинсовые шорты и майка-алкоголичка. Мне указывают, где проходят занятия, и я плетусь в зал как можно медленнее, чтобы оттянуть неизбежное.

– А, Рива! Рад, что ты пришла.

– А можно было не приходить? Я тогда…– Я указываю рукой на выход, и Раф смеется низким голосом.

– Нет уж. Отсюда ты только на скейте выедешь.

– Великолепно, скорее, ногами вперед, – натянуто улыбаюсь ему.

– Все не так плохо, вот увидишь.

Рафаэль ободряюще хлопает меня по плечу, словно я парень. И мне становится немного легче. Я люблю, когда меня не замечают.

– Пойдем, научу тебя сначала парочке трюков.

Раф хорош. Нет, он бог скейта. Его движения настолько четкие и плавные, что я невольно любуюсь им вместо того, чтобы запоминать, как исполнять их. К тому же это офигенно круто! Я, Рива, могу подкинуть скейт ногами и заскочить на него. А еще я могу стоя на доске, развернуть ее! Это совершенно новые для меня эмоции. Я радуюсь, и совсем забываю, что со мной тренер с обложки мужского журнала. С Рафом спокойно и легко, и только когда он подает мне руку, подстраховывая, я ощущаю странное покалывание в ладони.